Добрая весть

– Они что, думают, мы ничего не понимаем? – спросил Арьо, и Ноло пожал плечами. Арьо вынашивал этот вопрос долго. Хранил, как теплый камень в кармане, как панцирь жука, от которого тот избавился. Как носят под языком тайну или злое слово, так и носил, надеясь, что и не придется спрашивать, что они сами догадаются, как это глупо – молчать и делать вид, что все в порядке. – Ты не молчи, – одернул Арьо старшего, и Ноло послушался неожиданно легко: – Я не молчу. Я думаю. – Про что ты думаешь? – Как скоро все развалится. Они все изменились, а ведь сколько прошло – десяток дней, два? Даже по меркам весны детства, в которой пребывал Арьо, даже по меркам высоких трав, щекочущих коленки, этот срок назывался «всего ничего», и за это «всего ничего» они нахватались непонятно чего и притворялись, что ничего такого в этом нет. «Что, Арьо? Какие ты смешные глупости говоришь. Иди же я тебя обниму». Или: «Я не грущу, ну что ты». Они оба стали чаще улыбаться – и отец, и мама, и честного в этом было так мало, что Арьо иногда ловил себя на желании сделать что угодно, лишь бы эти их улыбки увяли. Чтобы их можно было втоптать в землю, измять, и с этим желанием он не всегда справлялся. Оно хотело расцвести пышно и выпустить колючки, но Арьо позволял ему стать только юрким тонким сорняком и выдумывал не самые плохие поводы отвлечь то маму, то отца от их мыслей. Он мог бы придумать что-то куда, куда хуже, чем все эти глупости – притвориться, что ударился, пожаловаться, что видел плохой сон, сказать глупость, дерзость, грубость. Сегодня он перестарался, и отец отвлекся слишком уж и, поставив его перед собой, потратил добрых полчаса, чтобы отчитать его всеми возможными словами, и закончил вопросом: «Да кто научил тебя марать язык такими гадостями?!», и если бы этот вопрос не был из числа тех, что не требуют ответа, Арьо пришлось бы изобретать выдумку и на этот счет: он, вообще-то, использовал кое-что из того, что говорил иногда Феанаро и нарывался на недовольство отца. Он старался изо всех сил, но они все равно ходили в окружении своих мыслей – словно кружили над их головами надоедливыми крикливые чайки, или вороны, или… – Это произойдет скоро, – сказал Арьо, и Ноло хмыкнул: – Предрекаешь сурово, как сам Мандос. Но я с тобой согласен. Ты, выходит, дорос до того, чтобы понимать такие вещи. Я понимал их всегда, мог бы сказать Арьо, но у Ноло тоже были беды с птицами – их была не стая, а так, парочка особо настырных, и его-то отвлечь было в самом деле легко. Арьо потянулся и, предупредив: – Я тебя ущипну, – в самом деле ущипнул Ноло за плечо. Предупредить стоило: они, в конце концов, сидели на белокаменном парапете балкона, свесив ноги в сад, и было бы не очень-то хорошо, если бы Ноло испугался и свалился. – Ну и зачем? – Ноло поморщился, но отвечать тем же не стал. Он вообще стал очень мирным. Мирным и напряженным, словно его связали невидимой веревкой, и он все пытался вырваться, но не знал, как, да и забросил это дело. – Потому что, – сказал Арьо и вытянул руку, предлагая порхающей чуть ниже парапета желтой бабочке сесть на ладонь. – Потому что, Ноло, их нужно всех успокоить. Они пытаются сами себе испортить радость и притворяются, что это и есть единственно правильное! – Так не говорят. Что единственно правильное? Без существительного это твое предложение… – Хватит меня отвлекать! – возмутился Арьо, и бабочка поднырнула под руку, предпочтя держаться подальше от шума. – Ну вот… Ты что, от Феанаро нахватался? – А ты без Феанаро как будто не знаешь, что говорить нужно правильно. – Я столкну тебя в можжевельник! – пригрозил Арьо. Ноло снисходительно глянул на него и неохотно вернулся к тому, с чего они начали: – Нельзя никого успокоить, мой маленький братец. – И почему это? – Потому что все, что происходит, и должно происходить. Все, кто задают вопросы, должны их задавать, и отец… Отец должен беспокоиться. И за себя как за эльда по имени Финвэ, и за короля нолдор. Вещи устроены определенным образом, и если происходит что-то из ряда вон, дальнейшее случается таким же… Определенным образом, глупое повторение, но я надеюсь, ты понял, что я хочу сказать. – Ничего я не понял, – осуждающе вздохнул Арьо. – Что значит: вещи устроены? – Есть законы, Арьо. Не будь глупым. – И каким законом сказано, что все теперь должны быть несчастны? – Это… Не закон. Это закономерность. То, что вытекает из закона. Ноло объяснял так, словно у него нашелся бы такой же скучный печальный ответ на любое «почему», и Арьо из чистого любопытства спросил: – Почему? – Потому что, – немедленно откликнулся Ноло, – все действия имеют свои последствия. Если последствия известны и… Стабильны, это слово лучше всего подходит, так вот, тогда можно говорить о закономерности. – Почему? В этот раз не сработало – Ноло моргнул, словно очнулся наконец, и нахмурился. – Ты издеваешься? – Нет, – честно сказал Арьо, – я это не люблю. Ты любишь. Ты разве не видишь, Ноло? Ноло уставился в сад, словно речь шла о чем-то вроде «ты разве не видишь, что розам в том углу не место» или «ты разве не видишь, какой некрасивый там клен». – Ты разве не видишь, что они не могут порадоваться радости, они все делают сложным, а могли бы просто… – Не могли бы! Ты думаешь, это так легко? Это ведь такой… Такой повод, чтобы начать спрашивать: значит, всем так можно поступать, как отец поступил? Значит, если случится что-то плохое и чья-то жизнь оборвется, можно на место обрыва пришить что-то новое, а потом… – Ты что, – моргнул Арьо, – сейчас сравнишь маму и нас… С заплатками и пуговицами?! – Да неважно, с чем я это сравню! Я говорю лишь о том, что вопросы – это закономерно, и что отец волнуется – закономерно, и что король Ингвэ хочет это обсудить – тоже закономерно, потому что если это не обсудить, ответов так и не будет! Теперь Ноло кричал, и крик его долетал до того самого клена. Замолкнув, Ноло перекинул ноги через парапет и спрыгнул на балкон. – Слезай тоже, – велел, – у меня нет времени за тобой тут следить. – Испугался, – четко сказал Арьо, послушно слезая. – Что ты сказал? – Что ты испугался. Сам не знаешь, что правильно, и болтаешь глупости. Если на щеках Ноло расцветет румянец – значит, Арьо угадал. Он и без того знал, что угадал, но все-таки фыркнул довольно, когда Ноло встряхнул его за плечо, и даже тень не могла скрыть, что щеки его стали краснее. – Когда ты успел стать таким вредным?! Арьо хлопнул ресницами и тихо сказал: – Ну, Ноло. Они были похожи – Ноло и Феанаро – и на них обоих такой тон действовал почти безотказно, если только они не были совсем уж поглощены своими мыслями. Для верности Арьо шагнул ближе и взял Ноло за руку. Ноло выпрямился, сощурил глаза и вдруг возмутился: – Да ты специально так на меня смотришь, что ли?! Арьо!