Добрая весть

– Не ходи туда, – бросил Ноло. Феанаро затормозил перед дверьми отцовских покоев и только тогда заметил, что его младшие полубратья расположились прямо на полу, один – уронив голову на пузатую вазу, подпирающую стену, второй – вытянув ноги и расположив на коленях детальки какой-то деревянной головоломки. А он-то думал, Ноло из этих игрушек давно вырос. Неужели они его так радуют? – И почему, – протянул Феанаро, – я не должен ходить «туда», как ты выразился? – Потому что там отец и говорит с королем Ингвэ, – покладисто пояснил Ноло, сосредоточенно помещая детальку в квадратный плоский корпус. – Они пьют вино и говорят как друзья, – подхватил Арьо и спрятал зевок в рукаве. Феанаро оглядел их еще раз – вазу эту, деревяшки, плотно запертую дверь – и заключил: – А вы, значит, имеете наглость подслушивать. – Не совсем, – сказал Ноло, – но близко к правде. – У тебя цветок в волосах, – сказал Арьо, не открывая глаз. – Ты был у своей мамы? – У невесты, – бросил Феанаро и прежде, чем до младших что-то дойдет, перевел тему: – И о чем же говорят отец с Ингвэ, раз уж вы тут? – Феанаро! – Арьо подпрыгнул. – У тебя что, есть невеста?! – Нет. – Но ты только что сказал… – Никто не поверит тебе. Ты маленький. Так что Ингвэ? – и он посмотрел на Ноло. Это был, можно сказать, жест доверия. В другое время Феанаро предпочел бы узнать ответ у Арьо, но сегодня возиться с его восторгом не осталось никакого желания. – Сложно сказать, – отозвался Ноло. Вот его-то новость про невесту не зацепила – и бровью не повел. Не поверил или опять считает ниже своего достоинства интересоваться чем-то сентиментальным? Нет, скорее, чем-то, что связано с Феанаро. Еще одна деталь никак не находила нужное место, и Ноло в раздражении уронил ее себе на колени. Феанаро закатил глаза. – Так попытайся, будь так добр. – Очевидно, – эта новая задумчивость Нолофинвэ раздражала сильнее, чем обыкновенная его надменная замкнутость, – король Игнвэ приехал к королю Финвэ и, судя по довольно-таки устойчивой тишине, их переговоры идут… Спокойно. – Они там что-то разбили, – испортил все его представление Арьо. – А перед этим Ингвэ закричал: «Финвэ, в конце-то концов!». – Очевидно, – передразнил Феанаро, – это не король приехал к королю. Игнвэ вызвал бы отца к себе, если бы желал переговоров в титулах. – Нет, – возразил Ноло. – Он бы вызвал отца к себе, если бы желал в этих переговорах спрашивать и судить и привлечь… допустить внимание к этому факту. – Не Ингвэ судить отца, – отрезал Феанаро, и Ноло вскинул голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Головоломка замерла в его руках, и мягкий вечерний воздух прорезал вежливый вопрос: – Отчего же? Ингвэ носит титул верховного короля и потому может спрашивать. – О чем, по-твоему, ему спрашивать? – Ты знаешь. Феанаро рассмеялся – беззвучно, потому что как бы ни хотелось ему сейчас сгрести Нолофинвэ за шкирку и поднять на ноги, порезче и погрубее, чтобы с него слетело это блаженное равнодушие, все-таки они все находились тут в роли скверно воспитанных детей, подслушивающих под дверью. Поэтому он не стал поднимать Ноло на ноги – наклонился к нему сам. – Если Эру не спросил с отца, то нечего и Ингвэ открывать рот. А если ты, Нолофинвэ, считаешь иначе, то ты недостоин носить собственное имя. Головоломка полетела в стену и рассыпала деревяшки по полу, и теперь-то с Ноло сошла эта его фальшивая умиротворенность, теперь-то он в миг расцвел гневным румянцем, кто бы сомневался. Ну, подумал снисходительно Феанаро, глядя, как он поднимается на ноги, давай, скажи, что я не смею тебе этого говорить, или что ты не желаешь это слушать, или… Ноло накинулся на него злым вихрем и сбил с ног. – Вы что! – закричал Арьо, но и коридор, и дворец, и Валинор, и весь мир, все сжалось уже до плотно сомкнутых губ Нолофинвэ. До его рваного дыхания, до ненависти в сощуренных его глазах. Падение вышибло воздух из легких, и никак не удавалось набрать его снова, мешали чужие руки, которые приходилось скидывать, и чужие волосы, падающие на лицо, а когда наконец удалось и воздух развеял застлавший разум туман, Феанаро резко перекатился, подминая Ноло под себя, и тряхнул его за плечи, прикладывая об пол – уже не бездумно, уже соизмеряя силу. Надо было сказать: угомонись, успокойся, хватит беситься. Вместо этого Феанаро сказал: – Неплохое зрелище, дорогой полубрат. – Да, – прозвучало вдруг, и их с Нолофинвэ прошибла одинаковая дрожь. Ингвэ созерцал их с порога отцовских покоев, и выражение его лица, задумчивое и суровое одновременно, плохо сочеталось с желтыми струящимися одеждами. Есть одежды, предназначенные для торжественных встреч и строгих разговоров, есть те, что предназначены для прогулок и увеселений. Ингвэ явился к королю нолдор в цветах, которым шла бы улыбка. – В самом деле неплохое зрелище, – заключил он. Отец стоял рядом с ним, и на него было страшно взглянуть. – Вы, – упал и раскололся первый камень, предвещая обвал, каких не было еще, – немедленно принесите извинения. Они оказались на ногах синхронно, но через секунду их словно швырнуло наземь: – Преклоните колени, принцы моего Дома! Или достает у вас наглости как равных приветствовать короля и короля королей после того, что вы устроили?! – Приветствую тебя, Ингвэрон, – Ноло заговорил первым, и колени его коснулись камня первыми. – Прими мои извинения. Наш дом должен был встретить тебя радостью и уважением. «Куруфинвэ Феанаро», обожгло разум, и Феанаро понял, что сам еще стоит, зацепившись взглядом за вышивку на одеждах отца – птицы, черное на темно-зеленом, каждое птичье крыло касается другого, словно танец какой-то поставил их рядом. Выдумка. Мама говорила: «Если узор нельзя увидеть своими глазами в настоящем мире, это плохой узор. Все мастера, чьи руки чего-то стоят, знают это». Он думал о птицах, чтобы не думать о словах отца, и каждая секунда промедления имела большую цену. Тяжесть в глазах отца сменилась гневом, гнев – непониманием, непонимание – чем-то, чему Феанаро не хотел давать имя, потому что если дать… Он преклонил бы колени перед отцом – из любви, и перед Аулэ, из великого уважения, но Аулэ не попросил бы этого. Они говорили на языке ремесла, а в ремесле не было места поклонам до земли. – Ваш дом встретил меня радостью, – наконец произнес Ингвэ, – и я приветствую тебя в ответ, Нолофинвэ, и тебя, Куруфинвэ. Финвэ, желаешь ли ты… – Не сейчас, – оборвал его отец, и это лучше всего говорило о мере его гнева. – Мы шли в сад, Ингвэ, так идем же. Арафинвэ, найди платок и вытри лицо, не навлекай еще и ты позор на наш Дом. А вы двое, – отец сделал паузу, – уйдите с глаз моих.