Добрая весть

Оставленный на много лет сад являл собой зрелище столь печальное, что в конце концов она не выдержала и, закатав рукава платья, взялась за ножницы. Первым на очереди был ежевичник – усеянные мелкими шипами ветки покачивались вдоль всей ограды, вторым – стелющийся по земле можжевельник, накрывший пышными лапами мозаичные тропинки так, что невозможно стало пройти, не исколов ноги или не зацепившись подолом платья. В этом что-то было – отсекать лишнее, придавать форму. Ежевика сладостью взрывалась на языке, сорняки летели во все стороны, ошметки хвои оставались на лезвиях, не таких уж острых: их создали в первые годы здесь, в Валиноре, какие-то юные ученики Аулэ, и конечно, с тех пор никто не точил их. И славно: прилагать силу было приятно. Ощущение разгоряченного, натруженного тела лучше всего соотносилось с ее новым статусом – «жива». Это – и объятия. Она бы так и жила: вышивая, подстригая можжевельник и обнимая сына. И он бы вскоре сбежал от нее, утомленный. – Мириэль Тэриндэ, – раздалось вдруг, – вернулась в мир по слову Эру! – Радуйтесь, – подхватил второй голосок, такой же тонкий и звонкий, – потому что жизнь выше смерти! – Душа исцеленная выше закона! – и третий. Мириэль уронила ножницы. В ежевичные заросли рухнула маленькая желтая птица, стремительно зацепилась когтями за ветку и пропела: – Мириэль Тэриндэ! Вернулась в мир по слову Эру! Закрыв клюв, она деловито клюнула зеленую еще ягоду, словно играясь, и спорхнула на изгородь. После Мандоса течение времени ощущалось иначе. Будто она брела в ледяной воде по шею и уже не ощущала ни острых камней под ступнями, ни прикосновения волн к груди, и единственное, что помогало сосчитать мгновения – облачка пара, что выходили из ее рта. Одно. Второе. Третье. Четвертое. Тысяча – это несколько часов, миллион – несколько дней, и они не имели значение, потому что вода не кончится и камни не исчезнут, пока не кончится и не исчезнет все. Вот и теперь время стало водой и потекло, и Мириэль считала – одна птица, вторая, третья. Одни и те же слова, одинаковая желтизна маленьких крыльев. Одна бесстрашная птица села ей на голову и, впившись острыми коготками, повторила мертвое имя: – Мириэль Тэриндэ! – Вернулась в мир, – подхватила Мириэль и тряхнула головой. Воздух обжег грудь, словно она не дышала все это время. – По слову Эру, да, я запомнила. Лети. Что это – чей подарок? Или лучше спросить – чья насмешка? Нет, не валар сказали творениям Йаванны разносить по ветру эти слова. Но кто тогда… На стук копыт Мириэль обернулась бездумно и, опустив руки, наблюдала, как летит к ней Феанаро. Коня он разогнал до сухого жаркого хрипа, и в этом шуме птичьи голоса наконец-то затерялись. Горсть камней взлетела в воздух, когда конь ударил по земле, останавливаясь, и Феанаро, спешившись одним прыжком, оповестил: – Я принес тебе весть! Усилием воли Мириэль сохранила лицо и не помянула Мандоса, который теми же словами выгнал ее прочь. Она привычно уже протянула руку, и Феанаро с жаром стиснул ее. – Феанаро, – Мириэль отступила на шаг, чтобы видеть его лучше, – ты не похож на себя. – Я женюсь, – выпалил он, и пламенная пугающая улыбка расцвела на его лице. Резким движением головы он откинул волосы с мокрого лба. – Ты придешь услышать наши клятвы? Мама! Ты придешь?! Да с кем ты воюешь, Феанаро. С кем ты воюешь и отчего ты женишься так рано – я ведь не могла спутать твои годы, ни один эльда не женился в этом возрасте, это же время юности, время песен без начала и конца, скачек наперегонки, самое утро вечности, в Эндорэ никто и никогда… – Ты молчишь, – Феанаро выпустил ее руку, и лицо его готово было вот-вот исказиться в гневе и горечи. – Почему ты молчишь? Ты не хочешь знать мою невесту Нерданель? Или и ты, как отец, не желаешь больше и меня знать?! Она угадала его движение за секунду до того, как он метнулся в сторону – не уходить, нет, не седлать лошадь, куда-то к ежевичнику, ошметки которого усыпали теперь землю, и успела схватить. И вынуждена была шагнуть за ним. Ловить его было все равно что ловить дикого зверя. – Феанаро! – она все-таки остановилась, вынуждая и его замереть, сжав зубы. В памяти всколыхнулось – Эндорэ, темное болото под темным небом, неживое лицо живого Финвэ, только узнавшего о смерти глупцов, что не послушали его и захотели идти без короля и своей собственной дорогой. Вернулся один – он-то и стоял на коленях, изливая душу мелкими мутными плевками, «кричали», «два дня», «не смог», и требуя наказания, и Финвэ глядел на него так же – с гневом и презрением, пряча ужас. Мириэль нашла ладонь Феанаро и поднесла к губам, не заметив, что он хмыкнул. – Феанаро. Я только и успела сегодня, что обрезать ежевичник, а ты успел сделать меня врагом. Я рада твоей женитьбе, но ты удивил меня, как не удивлял никто. Что же ты не привел ее? – Нерданель, – повторил он с нажимом и, помедлив, словно Мириэль могла сейчас расхохотаться и, как какое-нибудь вредное дитя, заявить: что за имя! – сказал: – Что же, ты не скажешь, что мне рано жениться? – Иди к отцу, Феанаро, и услышишь слова, которых так жаждешь. Он сглотнул и отвернулся. Ветка ежевичника зацепилась за его штанину и принялась волочиться, когда он побрел вперед. – Я слышал сегодня достаточно его слов. Так что, – он стряхнул ветку и оглянулся снова, отогнав печаль, как надоедливого пса, – ты будешь рада увидеть ее? Нерданель? Тогда я познакомлю вас. Сегодня же. Она дочь Махтана, мы доедем к середине ночи, но ты сможешь поспать в седле, я буду держать тебя. А завтра мы с Нерданель принесем клятвы перед лицом Эру, и ты услышишь и запомнишь. – Вы повздорили с Финвэ, – сказала Мириэль, и по дрогнувшему лицу сына понял: он, конечно, не этих слов ждал. Но других у нее не было. Женитьба, Махтан, середина ночи – да если бы он сам себя слышал! – Так ты поедешь или нет? – Я поеду на твою свадьбу вместе с твоим отцом, Феанаро, и никак иначе, поэтому сядь – вот сюда, прямо в траву, и говори, что вы, сын и отец, не смогли поделить. – Если ты моя мать, – сказал он, – это вовсе не значит… Что это? Ему на плечо приземлилась уже знакомая Мириэль птица и, открыв клюв, торжественно прочирикала, что Мириэль Тэриндэ, словом Эру, ура, ура, и там и осталась сидеть, изогнув головку, чтобы почистить перья. С крыши дома пропела еще одна – ту же новость, и третья, приземлившись на седло лениво переступающего ногами коня. – Это… Подарок или насмешка? Мириэль не сдержалась – тихо фыркнула. – Понятия не имею, милый. Это не я. И вряд ли это Йаванна. – Кто тогда? – Феанаро скосил глаза на птицу на своем плече и, недоуменно нахмурившись, пробормотал: – Птица… Кто научил тебя этим словам? – Кто научил тебя этим словам, – откликнулась птица и, довольная новым набором слов, взмахнула крыльями и взмыла вверх. – Кто научил тебя! Кто научил тебя этим словам! Кто научил тебя! – Глупое создание, – заключил Феанаро. – Если ее природа – лишь повторять, мне никогда не узнать, кто произнес эти слова в первый раз. Надеюсь, Ингвэ сейчас окружает сотня этих птиц и сводят с ума своим криком. – Да при чем же тут Ингвэ? – При том, что он явился во дворец отца, чтобы наговаривать, и отцу его мнение дороже тебя и меня. Ингвэ – наговаривать? Мириэль помнила его. Внешне он был как вечное утро, роса на пальцах, прохладные травы, ласка ветра на щеке. Он носил зеленое и был полон воздуха и прохлады, словно сама суть светлых валинорских лесов составляла его. И он же был иногда дотошен до каждой мелочи. Как ветер сдувает песок с камней у тропы, обнажая темные или светлые крапинки, он, успокаивая спорщиков, первым делом убирал то, что налетело сверху и не имело к камням никакого отношения. «Был ли ты зол до этого спора, друг?», «не говорит ли в тебе и старая обида, ведь годом ранее тот, кого ты обвинил сегодня, посмеялся над тобой, а ты не спросил с него?». И только после он переходил к сути и спрашивал значение каждого слова, в которое облекал обвинение обвиняющий. Если Ингвэ пришел к Финвэ, то спрашивать, а не говорить. – Мне нужен твой конь, Феанаро. – Прости? – Мне нужен конь. Я не завела своего, а добираться до дворца пешком я буду до утра.