Добрая весть

– Вот ты где, – улыбнулся Ингвэ. Она бы сказала – где еще, Ингвэ, ты надеешься найти мать, дитя которой запуталось в собственной печали и намеревалось всю жизнь провести на балконе, прилипнув щекой к мраморным узорам? Но она слишком хорошо знала – дети имеют обыкновение просыпаться ровно тогда, когда ты заведешь о них речь, чтобы припомнить тебе потом каждое слово, а то, что не запомнят, выдумать от себя и припомнить тоже. И если Арьо домысливал творчески и себе на радость – «мама, я помню, ты обещала разрешить мне взять жеребенка в спальню!» – то Ноло заполнял пробелы самым скверным, что только мог вообразить. И едва ли он изжил эту привычку с возрастом – нет, точно нет, это стало ясно после того, как Индис с трудом уговорила его уйти с балкона и отдохнуть немного здесь, в прохладном зале, прямо на мягких теплых шкурах, привезенных еще из Эндорэ, и целый час Ноло упрямо доказывал ей, что все испорчено окончательно и бесповоротно, прежде чем задремал на ее коленях. – Совсем дитя, – улыбнулся Ингвэ, бесшумно опускаясь чуть поодаль. Голос его стелился как будто над головой Ноло, стараясь не тревожить его. – Или, быть может, все дети рядом с матерями кажутся младше, чем ты их помнишь. – Это Благословенный край, Ингвэ. Дети здесь растут дольше, и детство их светлее и беззаботнее, чем в Эндорэ, где росли мы. И кроме того, все сыновья Финвэ еще дети. Даже Феанаро. Но ты и сам понимаешь это, потому как не зол на него. – Все слышала, – заключил Ингвэ задумчиво. – Финвэ кричал достаточно громко, а я слишком хорошо знаю Феанаро, чтобы легко догадаться, в чем была причина. Ингвэ протянул руку, и она переплела с ним пальцы и вдруг выпалила: – Ты слышал птиц? – Боюсь, их услышат все. Они очень… Настойчивы. Одна села мне на плечо, чтобы прокричать свою короткую песнь прямо в ухо. Индис так и не поняла, что вырвалось у нее – смешок или всхлип. Игнвэ сжал ее пальцы. Он, пожалуй, выглядел таким же удивленным, как они все – как если бы Валинор замело снегом, и валар велели бы им играть в снежки и веселиться, или если бы соленая вода затопила все и плескалась у ступеней дворца, а Ульмо явился бы сказать: «Радуйтесь: ловить рыбу можно не только на реках!». Все менялось, как тогда в пути по темным землям, только тогда их вел почти что за руки Оромэ, а теперь никто из валар не знал, куда лежит путь. Только они ведь никуда и не шли. Вот он, Благословенный край, вот они, леса Йаванны, вот оно, море, где-то вдалеке. Сюда запах соли не доносится, но белая гавань стоит, и если пуститься в путь, ступишь через пару дней на просоленные камни. Менялся всего-то установленный закон – и это «всего-то» ощущалось явственно и остро, как ледяной морской ветер, царапающий кожу. – Мне жутко, – призналась Индис и, увидев дрогнувшее лицо Ингвэ, поспешила заверить: – Не оттого, что я считаю себя виновницей чужого горя, нет. Для этого я слишком себялюбива. Я получила Финвэ, Ноло и Арьо и не пожалею об этом ни на миг. Но мне жутко – будто земля дрожит под ногами. Как… В Эндорэ, когда трескается почва и зверье бежит прочь. Ноло на ее коленях пошевелился, но она убаюкала его, пригладив ладонью спутанные волосы. – Я ведь даже не могу успокоить своих детей, – призналась она тише. – Потому что и саму себя не могу. А казалось бы, Ингвэ! Это ведь не пожары, землетрясения, не медведь порвал кому-то живот, не волки напали на лагерь, не ветер принес запах болота. Это всего лишь вернулась мертвая! – Мы слишком привыкли, – улыбнулся Ингвэ, но глаза его улыбка не тронула: они остались задумчивыми. – К покою Благословенного края. К неизменности. Но позволь я скажу, Индис: ты прекрасно успокоила свое дитя. Его сон глубок и спокоен. – Не спокоен. Я чувствую. Но Финвэ успокоит его, когда его гнев остынет. Он не злится на детей подолгу... Ни на кого не злится. – Скажи, что и я не держу зла на Нолофинвэ, – попросил Ингвэ, невесомо отводя прядь волос с лица Ноло. – Он – славное дитя. Знаешь, он, пожалуй, создан скорее для Эндорэ, чем для Валинора. Наследником короля, которому вести за собой народ, а не… – Замолчи! Ингвэ замолчал, а крик Индис взвился к потолку и растаял там. – Мама? – Ноло моргнул и, заметив, что они не одни, смущенно пробормотал: – Ингвэрон. «Мама, – коснулось сознания, – почему ты кричишь на короля?» Индис прикрыла глаза, успокаиваясь. – Прости, Ингвэ. Но не говори этого никогда больше. Я прошу тебя. И пусть Ингвэ кивнул, пусть она увидела понимание в его глазах, она отчетливо ощутила, что его слова уже стали – где-то там, в будущем, которое не случилось, но случится, какое бы сплетение нитей судьбы ни привело к нему, – правдой.