Охотники за привидениями

      — Не заметил, как исчез ваш спутник, — вырвал Гермиону из задумчивости голос официанта. — Странно, кажется, я не отходил от входа.       — Убегать и прятаться — две его суперсилы, — предпочла отшутиться девушка. — Принесите счёт, пожалуйста, — попросила она. Можно было продолжить сидеть в одиночестве, однако на ходу Гермионе всегда думалось легче.       Оплаченный ресторанный счёт смело можно было назвать «Один билет на провокационную и двусмысленную трапезу с падающим от голода, но очень гордым аристократом» — звучит дико, а ощущения от произошедшего ещё более несуразные. Переступив порог заведения, она вышла на улицу и побрела в неизвестном направлении. Нужно было всё обдумать, прежде чем вернуться на Гриммо. В голове пойманной в клетку пичужкой билась мысль о том, что если Малфоя вызвали, то, возможно, в эту секунду где-то идёт сражение Ордена с Пожирателями, возможно даже в соседнем дворе. И неожиданно для себя Гермиона захотела присоединиться, оглушить нескольких врагов, чтобы хотя бы частично выпустить на волю бурлящую в венах магию, которая переполняла её изнутри на протяжении всех этих странных переговоров. Она ненавидела ощущать себя идиоткой, не переваривала некомпетентность, поверхностность, дилетантство, однако она с отвращением констатировала, что всё это ей удалось воплотить и с блеском демонстрировать на протяжении последней пары часов.       Грейнджер была зла на Дамблдора. Она даже подумала о том, что глава Ордена, отправляя её на эту встречу, был заранее уверен, что ничего не выйдет. С него сталось бы устроить шоковую терапию, чтобы в будущем она менее болезненно воспринимала неудачи. Или, может быть, директору таким образом захотелось избавить её от ершистости, которую всё чаще выказывала юная волшебница старому и многоопытному магу? Обе теории показались ей близкими к истине. Ну не мог же он в самом деле всерьёз рассчитывать на абсолютно отсутствующий как явление дипломатический талант Гермионы?       Раздражённо фыркнув, она всё-таки не удержалась и кинула Инсендио в одну из ближайших урн, но буквально через несколько секунд, умывшись стыдом от воображаемой «благодарности» муниципалитета за порчу имущества, погасила собственноручно созданное, бодро занявшееся пламя. В тот момент она почти со стопроцентной уверенностью готова была лично пешком обойти весь Лондон в поисках прóклятых крестражами привидений, только бы не испытывать нужду в помощи от школьного врага.       Назойливые мысли о том, что она что-то упускала, не давали покоя и буквально гнали вперёд. Больше всего храбрая бывшая студентка факультета Гриффиндор боялась, что такими темпами окончательно утратит желание возвращаться в то место, которое считала домом, однако, прежде чем идти туда, где, вполне вероятно, придётся опять стоять перед перекрёстным огнём двух диаметрально противоположных точек зрения, ей хотелось хотя бы с самой собой определиться с оценкой результата проведённых ею переговоров.       Гермиона редко чувствовала себя настолько глупо и нелепо и самое главное — ни малейшего понятия не имела, был ли хотя бы мизерный шанс, что Малфой клюнул на те сомнительные перспективы, предложенные в её исполнении от Ордена. Хотя, если рассуждать справедливо, она при всём желании не могла бы пообещать больше того, что зависело только от неё. Дамблдор приказал использовать эту встречу лишь как повод для начала дружбы, в которой якобы с его слов остро нуждался наследник Люциуса Малфоя, но её попытки человеческого общения Драко или пресекал, или высмеивал. Поэтому проще было надавить на то, что над ним нависла реальная, неотвратимая и серьёзная угроза, чем сеять зерно сомнения в убеждениях волшебника, который предпочитал обзывать её гнусной кличкой для магглорождённых буквально через слово. Она была в бешенстве оттого, что вся взмокла, в уме проговаривая и оценивая каждую фразу, Малфой же вёл себя так, словно не происходило ничего из ряда вон.       Впрочем, хоть что-то она узнала — он окклюмент, а потому его нарочитая расслабленность могла быть результатом того, что он закрывал сознание. Гермиона до боли прикусила губу от досады на то, что была в ссоре с Гарри: до этого она не интересовалась окклюменцией, однако теперь хотелось увидеть разницу во внешнем виде волшебника во время её применения и когда разум полностью открыт. Почему-то она была уверена, что если бы могла отличать эти моменты, то хотя бы знала, что выводит Драко Малфоя на эмоции, которые он сразу отсекает.       Пройдя ещё пару кварталов, Гермиона поняла, что при подготовке к встрече допустила глобальную ошибку — изучив тактику, не уделила достаточно внимания объекту. До этого она принципиально не интересовалась традициями чистокровных семей, считая, что хватит и близкого общения с семьёй Уизли, однако они определённо сильно, ну, примерно как лето в Англии и лето в Австралии, отличались от Малфоев и тех, кто стал в итоге Пожирателями Смерти. Сосредоточившись на анализе последних столкновений с Драко, она упустила то, что он, в первую очередь максимально зажатый в рамки моря традиций и предубеждений, мог решить, что для него это всё слишком. И что сама непроизвольно сделала что-то для него неприемлемое.       Споткнувшись о выбившийся булыжник мостовой и едва не упав, она замерла. Возможно, ей лишь почудился его мимолётный взгляд, отчего-то напомнивший моменты, когда Кормак, думая, что она не видит, откровенно пялился, буквально поедал её глазами, словно пытался проникнуть под ткань и коснуться кожи хотя бы невербально. Только если к подобному вниманию Маклаггена она давно привыкла, то от воспоминания о подобном взгляде Малфоя ощутила озноб, схожий с началом лихорадки, которая спустя считанные часы вырубит её, приведёт в бессознательное состояние, заставит бредить тем, чего нет и быть не могло в принципе. Тем, о чём в здравом разуме она не надумала бы и предполагать, помышлять, фантазировать.       Гермиона знала, что её считают привлекательной, и, хотя всегда демонстративно подчёркивала, что куда более важно развивать магические способности, ей это, как любой обычной девушке, льстило.       — Мисс, дайте пройти! — вывел её из задумчивости требовательный голос. Обернувшись, Гермиона осознала, что так и стоит посреди улицы, заставляя лондонцев обходить себя, и что требование прозвучало из уст уставшей и явно не выспавшейся молодой мамочки с коляской.       Пробормотав извинения, Грейнджер отошла в сторону и вновь застыла, словно боясь спугнуть то ощущение, от которого ей не хотелось отмахиваться. Могло ли ей не померещиться то, что всегда пренебрежительно кривившийся и морщившийся в её присутствии, словно старый шарпей, страдающий несварением желудка и именно в этот момент переживающий очередной болезненный приступ, Драко Малфой испытывал к ней интерес?       Игнорируя справедливые вопросы ещё сохранявшего свою рациональную часть разума о том, для чего ей эта информация, Гермиона самозабвенно занялась анализом всех моментов, которым теперь находила куда более тривиальные объяснения. Драко был возмущён её предположением о его влюблённости в Гарри, зачем-то сделал замечание о том, что вполне обычное платье слишком выделяло её из толпы, чересчур резко отреагировал на её попытку помочь, и этот взгляд под конец… Он точно не использовал окклюменцию тогда. И пусть на мгновение, но имевшая опыт в отношениях, основанных вовсе не на платонической любви, девушка была почти уверена, что заметила в его глазах… желание, именно то, которое излучает мужчина, видя перед собой «ту самую».       Ладони вспотели, а по спине стекла капля холодного пота от липкого предчувствия собственного поражения.       «Какая же я идиотка», — медленно, по слогам, едва слышно прошептала она себе, осознав очевидное: страшнее Авады Кедавры от Волдеморта для Малфоя только проявление каких-либо выходящих за рамки ненависти чувств к магглорождённой волшебнице. Она не верила даже в вероятность дружбы, на которой так настаивал Дамблдор, в лучшем случае — на взаимовыгодное сотрудничество, но если она сейчас не ошиблась, то почти на сто процентов была уверена в одном — Малфой откажется.       «Мой информатор сообщил о том, что Драко фактически пленник в собственном доме, он очень одинок и напуган. Мы предложим ему то, чего у него нет и никогда не было!» — некстати всплыли в памяти слова Дамблдора, и Гермиона едва не застонала от разочарования в себе. Конечно, она не могла и представить, что не скупящийся на оскорбления Малфой вообще вспомнит о том, что презираемая им магглорождённая волшебница вообще относится к существам противоположного пола, но это едва ли имело значение. Права на ошибку у неё не было, однако она невольно её допустила. Добивающей оказалась мысль о том, что стремительное исчезновение Малфоя и было доказательством тому, что тот, кто с её лёгкой руки получил крестраж и знал, где можно поискать ещё, струсил и больше не объявится.       Последняя брошенная про цыган фраза не значила почти ничего: цыганские поселения на окраине Лондона были довольно многочисленны, да и пытаться выспросить у вольного народа что-то о странностях наверняка почти бесполезно. Мистика и цыгане — почти синонимы, да и вряд ли они позволят чужачке совать нос в свои дома в поисках нужной души.       Впрочем, такая зацепка действительно лучше, чем ничего. Если на сотрудничество Малфоя надежды почти не оставалось, то она будет следовать изначальному плану.       Последняя мысль прозвучала в её душе отголоском какого-то щемящего, тянущего чувства одиночества. Она ощутила себя стоящей в сумерках на бескрайней вересковой пустоши под низким небом, давящим своими грязно-серыми облаками, непрестанно испускающим потоки воды в виде холодного дождя, бьющего своими каплями всё тело разом и тем самым вытягивая из него живительное тепло.       Прошло не так много времени с тех пор, как Гермиона приступила к этой миссии, и хотя она изначально собиралась работать в одиночку, теперь воспоминания о каждой из двух найденных монет неотступно ассоциировались с Малфоем. И от предчувствия, что её ещё недавняя надежда на то, что план Дамблдора не сработает, оправдалась, неожиданно ощутила себя… преданной?       Пора было возвращаться в штаб, но ноги буквально приросли к земле, а руки стали весить целую тонну каждая при мысли о том, что нужно вытащить палочку и переместиться. Не думая о том, что творит, Гермиона трансгрессировала к бывшему дому. Болезненная потребность оказаться там, где прошли беззаботные детские годы, где всегда было тепло и безопасно, где мама по утрам боролась с её непокорной шевелюрой, собирая дочку в сад, а отец на ночь читал сказки, в которых добро всегда побеждало. Теперь же, когда почти всё, о чём повествовали те книги, было реальностью жизни Гермионы, она молилась только о том, чтобы и эта страшная мрачная сказка имела счастливый конец.       Дом выглядел нетронутым, однако девушка понимала, что сильно рискует попасть в ловушку, словно те призраки, за которыми теперь охотилась. Наложив заклинание, выявляющее наличие оповещающих чар, и убедившись, что на помещение они не наложены, Грейнджер открыла дверь и прошептала: «Гоменум ревелио», — как и предполагалось, серебристое сияние подтвердило, что дом пуст. Держа палочку наготове, она прошла внутрь с полным пониманием, насколько глупо себя ведёт: в очередной раз травить душу — меньшее из зол, а вот перспектива попасть в плен к Пожирателям Смерти была реальнее некуда.       Однако, ярко опровергая её настороженные мысли, место, где прошло её детство, хранило звенящее безмолвие, не скрипнула даже та паркетная половица, которая всегда предательски выдавала крадущуюся порой ночью за сладким Гермиону. Дом был нежилым, неуютным, мёртвым. Даже пробивавшиеся сквозь плотные шторы солнечные лучи не спасали ситуацию. Присев на край успевшего порядком запылиться кресла, она в очередной раз после нескольких глубоких вдохов и выдохов напомнила себе, что это неживое безмолвие, вопреки гнетущей тоске в её душе, наоборот, означало жизнь. Жизнь мамы, папы и, как они успели её обрадовать накануне их последней встречи, её нерождённой сестры.       Улыбнувшись, Гермиона подумала о том, что сейчас ей уже около трёх лет. Ей безумно хотелось узнать, как её назвали, похожи ли они, родилась ли она волшебницей, внесено ли её имя в книгу Хогвартса как дитя, которое должно было получить сову в назначенное время, или переезд родителей в Австралию скрыл малышку от обнаружения её существования. Со своей стороны она сделала абсолютно всё, чтобы не просочилось ни крупицы информации, не рассказав о будущей сестре даже Гарри. Сморгнув слёзы, она в очередной раз почти неслышно прошептала клятву, что любой ценой остановит Того-кого-нельзя-называть. Потому что если он победит, то одной страны этому подонку быстро станет мало. И то, как скоро он, бессмертный и беспощадный, доберётся до Австралии, будет лишь вопросом времени.       Встав на ноги, чтобы подняться в свою спальню с по-прежнему не понятными даже ей самой мотивами, Гермиона увидела галопом влетевшего в комнату патронуса-зайца. Прищурившись от яркого света, резко контрастировавшего с полутёмной гостиной, она застыла на месте, услышав, что всегда размеренный и невозмутимо-спокойный голос Полумны, казалось, едва сдерживал слёзы: «Гермиона, если это возможно, тебе следует как можно скорее вернуться в штаб». Захлебнувшись словами, зверёк растворился в воздухе.       Ощутив, как кольнуло сердце, предчувствуя случившуюся беду, она поспешила трансгрессировать на Гриммо.       В штабе стояла тишина, но не такая, когда большинство орденовцев находились на рейдах и заданиях. В воздухе повис тяжёлый запах кровоостанавливающих и успокаивающих зелий, а встречавшиеся ей в коридоре колдоведьмы бегло оглядывали её и, не находя видимых глазу следов травм, спешили пройти мимо. К тем, кому их помощь была нужна сию секунду.       Гермиона ускорила шаг, удары сердца стучали в ушах набатом, каждая секунда неизвестности ввергала её во всё большую панику. Тешить себя надеждами было бы нелепо и даже глупо, а потому она приняла как данность, что столкновение в одном из рейдов с Пожирателями Смерти закончилось плохо. И оставалось только одно: узнать насколько.       Вся гостиная была заполнена волшебниками, взгляд Гермионы первым делом зацепился за Гарри, обнимавшего рыдающую Джинни, поэтому она абстрагировалась от происходящего и в первую очередь направилась в сторону сей живописной картины, считая себя в полном праве узнать именно от них, что происходит. Не дойдя пары метров, она почувствовала чью-то руку на своём плече и, обернувшись, увидела Невилла, который в безмолвном жесте поманил её отойти ближе к стене. Бросив последний взгляд на Гарри, продолжавшего гладить Джинни по спине и что-то шептать ей на ухо, Гермиона всё же послушно пошла за Невиллом.       — Случилась серьёзная схватка с Пожирателями, — не дожидаясь вопроса, быстро начал он вводить её в курс дела. — Их было очень много, мы едва справлялись, а потом появился Сама-Знаешь-Кто, — продолжил он очень тихо, словно боялся, что этот рассказ услышит кто-то ещё, кому вновь придётся воспроизвести в памяти страшные события этого дня. — Разумеется, мы отправили патронусов, и подмога подоспела быстро, Сама-Знаешь-Кого взял на себя Дамблдор, мы же сражались с остальными. — Гермиона кивнула, не перебивая. — Среди подоспевших на помощь была Джинни, она обезоружила одного из Пожирателей и сорвала маску, видимо, хотела понять, стоит ли брать его в плен, когда тот резко бросил в неё Аваду, — Грейнджер едва слышно ахнула и ещё раз обратила свой взгляд на Джинни, чтобы тут же с облегчением убедиться, что та точно жива. К счастью, призраки, которых она видела, при жизни были магглами. — Она погибла бы, но Рон был недалеко и… Ты знаешь, он всегда быстро ориентировался в происходящем… Рон успел убрать Джинни от луча заклинания, но сам попал под него…       — Ч-что? — тихо прошептала Гермиона, не желая верить в услышанное. — Невилл, это… Это ведь неправда, этого не может быть… Рон…       — Рон погиб, Гермиона, — дрогнувшим голосом договорил он, всем своим видом давая понять, что сейчас бы сам с готовностью принял казнь, которой раньше удостаивали гонцов, приносящих дурные вести. — И ещё… Дамблдор тоже в тяжёлом состоянии, он без сознания, и неизвестно, когда придёт в себя… Колдоведьмы говорят о магической коме. Сам-Знаешь-Кто его обезоружил…       Гермиона подняла ладонь, жестом умоляя позволить ей осознать случившееся. То, что не укладывалось в голове и не могло стать новой реальностью. Что Рон, тот самый Рон, с которым они дружили с детства, в которого она даже была влюблена… погиб. Тот самый Рон, который только утром обсуждал с ней стратегию и вселил веру в себя, который решил наладить дружбу после нескольких лет непонимания, который продумал столько успешных рейдов, с которым советовался сам Дамблдор…       Перед глазами поплыли круги, а отчаянно рвущийся из горла крик пришлось заглушить в себе, затолкать обратно в глотку, чтобы не продолжать терзать душу сидевшей на диване окаменевшей от горя Молли и рыдающей до икоты Лаванде, рядом с которой находилась Парвати и пыталась заставить выпить успокаивающую настойку. Атмосфера всеобщего горя заставила её тихо скорбеть со всеми, привлекать к себе внимание казалось Гермионе жутко эгоистичным, а потому она не издала ни звука, чувствуя только влагу на щеках от предательски сорвавшихся с ресниц дорожек слёз.       — Кто? — тихо спросила она Невилла, уверенная, что он поймёт вопрос, и больше всего боясь услышать…       — Малфой, — почти беззвучно ответил он, у Гермионы подкосились ноги, и она едва удержалась от такого заманчивого соблазна хоть на несколько секунд провалиться в небытие, чтобы не знать, что человек, которого она, пожалев, пригласила на обед и которому отдала крестраж, не дрогнув применил к Джинни убивающее заклинание и стал тем, от чьей руки погиб Рон.       — К-который? — заикаясь от страха, с глупой надеждой спросила она, хотя понимала, что совпадений с тем, что Драко спешно ретировался с их встречи, просто не могло быть. Та чепуха, что она придумала насчёт причин его бегства, очевидно, не имела ни малейшего отношения к действительности. Он на самом деле отправился на вызов.       — Люциус конечно, мелкого хорька там не было, — презрительно поморщился Невилл и всё-таки подхватил под локоть Гермиону, отчего та сделала вывод, что облегчение далось ей не легче, чем шокирующая трагическая новость. Долгопупс подозвал жестом Падму с успокаивающей настойкой, и Грейнджер покорно её выпила. Убедившись, что она в относительном порядке, Невилл отошёл к окликнувшей его Полумне.       Хоть действие магического снадобья вступило в полную силу, успокоения оно не принесло. Атмосфера всеобщего горя давила, не позволяя сделать хотя бы один полноценный вдох, признанный всеми блестящий разум не мог сгенерировать ни одной достойной мысли о том, какие слова следовало выбрать, чтобы утешить потерявших родного человека членов клана Уизли. Годы войны так и не смогли приучить её к принятию неизбежности потерь. А ещё — собственное присутствие казалось ей незримым напоминанием, эдаким бельмом на глазу, навязчиво демонстрирующим, что за право ей и ей подобным принадлежать волшебному миру чистокровная семья Уизли лишилась одного из сыновей. Те, кто могли и при новом Министерстве комфортно жить, просто не ввязываясь в эту войну, жертвовали собой, рисковали изо дня в день, а потому Гермионе казалось совершенно неуместным пытаться трогать их сейчас, вероломно вмешиваться в их скорбь нелепыми словами соболезнования, от которых толку ни на кнат.       Решив, что поговорит с Молли и Артуром позже, когда они смогут воспринять её слова, Гермиона прижалась спиной к холодной стене и медленно сползла вниз. Обхватив колени руками и спрятав голову, она закрыла глаза, силясь, чтобы бесконтрольно лившиеся, несмотря на принятую настойку, слёзы не переросли в громкие рыдания, которые разрушили бы эту затянувшуюся минуту молчания.       — Милая моя, — услышав тихий голос Молли, Гермиона подняла глаза и встретилась с ней взглядом.       — Миссис Уизли… — тихо произнесла девушка, однако та покачала головой, умоляя её не продолжать, так, словно, пока слова соболезнований не прозвучали, что-то ещё можно было изменить, исправить, предотвратить.       — Никто лучше тебя не знает, что ждёт нас после смерти, — неожиданно произнесла Молли, присев рядом с Гермионой и обняв её за плечи. — Там ведь лучше, чем здесь, ведь правда? Ты ведь духолов, ты точно знаешь… — с безумной надеждой в голосе говорила она.       Грейнджер судорожно затолкала вглубь себя слова о том, что из магических привидений ей доводилось видеть только тех, что жили в Хогвартсе, и что она понятия не имела, где теперь Рон, но знала точно — оставаться среди живых едва ли завидная участь, и потому убеждённо ответила:       — Конечно, ему там лучше, миссис Уизли, — после чего обняла женщину в ответ, прекрасно зная, что ложь во спасение — меньшее из того, чем она могла бы помочь, что в эту самую секунду цена её правильности и принципиальности не превысила бы и потёртого сикля, если бы она лишила потерявшую сына мать того единственного, что могла дать ей, — толику утешения. Война научила быть гибкой, а не полагаться только на сухие книжные постулаты о том, что правильно, а что — нет. Что порой следовало не резать древоносный боб, а раздавить плашмя; видеть в ненавистном Пожирателе Смерти не врага, а потенциального союзника; умышленно скрыть правду, когда она принесёт только ещё больше боли и не даст ничего взамен.       Дни перед похоронами прошли словно в тумане. Гарри по-прежнему не отходил от Джинни, которая считала себя виноватой в произошедшем. Инициативу поговорить с Гермионой он не проявлял, избегая даже встречаться с ней взглядом. Сама же она просто не находила в себе сил на разговор. Чувствуя себя выпотрошенной, Гермиона думала о том, что, если в преддверии похорон затеет выяснение отношений с Гарри, оскорбит этим память о Роне, поставит собственные интересы выше трагедии его гибели. Она просто пыталась быть полезной, упросив Грюма позволить ей патрулировать кладбище во время церемонии от возможных атак Пожирателей Смерти.       Сил на новые слёзы не осталось. Казалось, что картина того, как мать в последний раз целовала лежащего в гробу сына, навсегда прощаясь с ним, врезалась в самую глубину её души и никогда уже не покинет её, должна была вызвать приступ новых рыданий, но глаза оставались болезненно-сухими, будто в них насыпали стеклянное крошево. Глядя на продолжавшую рыдать Лаванду, которая не успокаивалась ни на секунду все дни в ожидании похорон, и на застывшего у гроба Артура, Гермиона, крепко сжимая в руках палочку, думала только о том, как уговорить Молли отпустить руку сына.       Попросив Кингсли подменить её, Гермиона подошла ближе. Когда в голове была пошаговая инструкция о том, что следовало сделать, создавалось мнимое ощущение контроля над ситуацией, а это, в свою очередь, приносило облегчение. Рона нужно было отпустить навсегда и твёрдо верить, что однажды, спустя много лет, когда они встретятся вновь, она расскажет ему о том, что его жертва не была напрасной. Нужно было попрощаться и увести миссис Уизли от гроба.       — Милая, может быть, не стоило надевать ему этот свитер, который я связала? — неожиданно спросила её Молли, когда Гермиона подошла к ним. — Ему не нравились они, я же видела.       — Уверена, что он стеснялся скорее того, что вы так открыто заботились о нём, — поспешила заверить её девушка, чтобы не терзать безутешную мать ещё и этими сомнениями. — Сами свитера ему нравились, — очередная спасительная ложь сорвалась с губ так естественно, что Гермиона непременно смутилась бы этого в любых других обстоятельствах.       — Милая, пора, — тихо обратился к супруге Артур, взяв под руку. Разгадав его манёвр, Грейнджер подхватила Молли под другую руку, тем самым заставив, наконец, отпустить ладонь Рона. В безмолвии они отошли к остальным, наблюдая, как проводивший церемонию священник-маг самолично левитировал крышку гроба.       — Рон стал моим первым другом в магическом мире, — тихо начал свою прощальную речь Гарри, негласно взяв эту миссию на себя. Джинни по-прежнему почти не отходила от него, словно тот был единственным, кто мог дать ей точку опоры. Все присутствующие повернули головы в его сторону, Гермиона же продолжила стоять около четы Уизли, словно не понимала, где же теперь её место, если плечо Гарри занято другой девушкой. — И пусть нас с ним никогда нельзя было назвать правильными, Рон всегда знал, что было правильным лично для него, всегда, до последнего дня был верен себе. Он ни разу не подвёл ни семью, ни друзей, спас множество беззащитных людей во время рейдов, каждую секунду в этой проклятой войне он совершенно точно знал, ради чего мы её ведём. Он принял смерть как настоящий мужчина. Как любящий брат и достойный сын. Сейчас не время искать виноватых, но перед лицом его родных, близких и любимых, перед лицом Ордена я клянусь вам, что его гибель не станет напрасной. Что виновные в ней ответят за это. — Притихшая было Лаванда завыла в голос, напомнив Гермионе раненое животное, а Гарри осёкся, понимая, что в собственной речи вплотную приблизился к грани, пересекать которую было недопустимо. — Прощай, мой друг. Спи спокойно. Спасибо тебе за всё, — сжав губы в тонкую нить, закончил говорить Гарри и вернулся к Джинни. На секунду встретившись с ним глазами, Гермиона поняла, что он держался только за счёт окклюменции. Что настоящий Гарри, которого она знала много лет, был готов в эту же секунду трансгрессировать на Косую Аллею и до последней капли крови сражаться с Пожирателями. И что осознание того, что он не мог позволить себе этого ребячества, заставило его пойти на крайний шаг и выставить ментальный щит, чтобы под руку со скорбью и горечью не допустить рвущуюся наружу ярость.       Тем временем произносимые священником заклинания прозвучали до конца. Когда всех присутствующих озарило яркое белое свечение пламени, укрывшее тело Рона в гробнице, соседствующей с остальными захороненными на старом кладбище Уизли, Грейнджер на секунду увидела в огне знакомые очертания терьера. В тот момент она поняла наконец, почему почти не встречала магических призраков. Бывшей лучшей студентке школы Чародейства и Волшебства Хогвартс покорилась и эта задача: особые погребальные заклинания обратили душу в патронус и позволили уйти в лучший мир, не задержавшись на этой земле. Волшебники чтили традиции больше магглов, оттого не допускали страданий для неупокоенных душ.       К большому облегчению Гермионы, никто не посмел напасть на них во время церемонии. То ли сработали многочисленные защитные заклинания, которые она применяла наравне с Кингсли и Грюмом и которые были почти на границе с тёмной магией, то ли у Пожирателей Смерти после рейда был повод праздновать, ведь Риддл не мог не понимать, что в магической дуэли значительно пострадал Дамблдор, однако Грейнджер пообещала себе, что это станет их последним поводом для веселья.       Судя по тому, что от Малфоя не было ни слуху ни духу, она уверилась в том, что не ошиблась в своих предположениях относительно него. Она ожидала, что станет ещё сильнее разбита его отказом, однако не ощутила ничего, кроме мрачной решимости, напомнившей времена пятого курса, когда Амбридж отказывалась обучать их защитным заклинаниям.       Не обратив внимания на то, что все волшебники уже трансгрессировали прочь, она бросила последний взгляд на покрытый защитными рунами могильный камень и тихо произнесла:       — Я возьму эту партию, Рон. Даже без основного игрока и того ресурса, который должен был стать моим. Не потому, что всегда добиваюсь поставленных целей, а потому, что ты до последнего верил в меня, — сорвавшиеся с губ слова напоминали клятву, ведь судьбе, подарившей ей дар видеть призраков, было угодно, чтобы не только лишь в руках Избранного была власть сделать так, чтобы смерть Рона не была напрасной.