First Steps

      Тёмные деревянные стены, визуально уменьшающие пространство в комнате, раздражающе сильно давят на восприятие. Глаза непроизвольно закрываются, отгораживаясь от обзора на столь омерзевшую за продолжительное время одинокую и опустелую обстановку. Холодные руки касаются лба, а веки закрывают покрасневшие от усталости глаза. Кэйа уже не помнит, когда нормально высыпался.       Он потягивается, сжимая зубы от противной боли, пробегавшей вдоль позвоночника, пока пытается приподняться на локтях. Одним движением откидывает синеватую прядь с повязки, вновь откидываясь на спину. Капитан неспеша возносит руки к своему левому плечу, отстёгивая мех от одежд, стягивая его и откидывая на прикроватную тумбу, вместе с тем снимая плащ, кладя туда же. Парень снова потягивается, быстро садясь и принимая вертикальное положение, шипя сквозь стиснутые зубы.       Может, ему не стоило идти в одно из самых опасных подземелий. Но сожалеть и думать уже как-то поздно.       Кэйа упирается ногами в пол, отталкиваясь и всё-таки вставая. Честно, он уже не вспомнит, зачем вставал. Просто появилась какая-то странная нужда и необычный анархический мотив в голове. Такой навязчивый, что даже становится не по себе; звучит как некий протест самому себе, оттого хочется реализовать подобное поскорей. Альберих не был профессиональным музыкантом и вообще о его хобби мало кто знал. Только те люди, что были к нему особенно близки. Разумеется, та же Джинн под это описание и то не подходит.       Он питает слабость к гитарным струнам. Обожает их перебирать, наигрывать придуманные лично мотивы, тихо подпевать и тем самым успокаивать себя, когда дела обстоят чрезвычайно плохо… или наоборот слишком хорошо. Граней не было — была лишь фантазия и сильные переживания.       Порой кажется, что единственный отголосок душевного понимания находится буквально в куске дерева, искусно переделанного в музыкальный инструмент. Поэтому Кэйа так любит брать её в руки, вдыхать слабый запах древесины и лака, проводя пальцами по натянутым струнам, слушая тихое дребезжание.       Ему необходимо выплеснуть своё огорчение, разочарование, боль и стыд. Он чувствует себя растоптанным, грязным; ненужной дрянью. Ему хочется ощутить тепло чужих прикосновений, чьё-то чистое и искреннее восхищение его личностью, его музыкой, что кардинально отличается от мондштадтских лёгких непринуждённых мотивов особой тяжестью и странными посылами.       За пределами его якобы безграничной вежливости теплится угасающий луч настоящего благородного синего пламени, что разгорается, сливая со звоном гитарных струн.       Кэйа лениво считает шаги, ходя по комнате, вскоре подхватывая музыкальный инструмент и выходя из дома, опасливо озираясь и, в конце концов, покидая осточертевшее давящее на разум помещение, быстро перебирая ногами по ступенькам, с наглой ухмылкой проезжаясь по перилам, не забыв изящно прокручиваться на поворотах. Кэйа с особым удовольствием толкает ногой деревянную дверь, закидывает гитару на плечо, распускает волосы и заворачивает за угол дома, шагая вдоль теней.       «Порой полезно уединиться, совладав с собой и музыкой», — вот его мысли, пока он семенит через мондштадтский мост, полубегом сокращая расстояние до Шепчущего Леса, втягивая в горящие лёгкие приятный прохладный вечерний запах зелени, травы, прошедшего зноя и недавно привезённого вина. Прекрасно.       Альберих уединяется со своей гитарой, совершенно удачно пристроившись под раскидистым деревом, где рядом росла яркая трава-светяшка, приглушённо отливающая практически лазурным свечением на ноги капитана. Кэйа слабо улыбнулся, рукой зачёсывая растрёпанные от быстрого шага иссиня-тёмные волосы назад, чуть шипя от лёгкой боли спутавшихся — некогда шелковистых — локонов.       Он слегка неуверенно прокашливается, на пробу беря первый аккорд, с досадой отмечая, что пальцы словно окаменели от отсутствия как таковой практики. С толикой недовольства он разминает тонкие фаланги, зажимая струны на пробу пару раз, пытаясь совладать с инструментом, и — о, чудо — Кэйе удаётся взять первую ноту. Он самодовольно улыбается, продолжая наигрывать мелодию из головы, покачивая головой в такт, чуть прищуриваясь. Я просто дрянь, а кому такой нужен? Но мне нужна помощь, так будь благодушен…       Его руки безостановочно скользят по струнам, создавая всё более громкий и вызывающий звук, сотрясающий даже стебелёк травы-светяшки по левую руку. Кэйа не думает остановиться: он только начал. Хочу обратить время вспять, Чтобы попросить меня распять. Хочу проникнуть сквозь сетчатку И положить конец внутреннему беспорядку.       Альберих закусывает губу, с жаром комбинируя аккорды, получая то самое необычное звучание, от которого по телу бегут с сумасшедшей скоростью мурашки, достигая кончиков напряжённых пальцев. Я — это дрянь, и никому такой не нужен. Отправь же мне помощь, будь добродушен.       Он берёт затяжную ноту, яростно проходясь горящими подушечками по жёстким струнам, стирая их до лёгких царапин. Альберих тяжело дышит, откладывая гитару в сторону, срывая траву-светяшку и небрежно кладя её на колени. Как приятное воспоминание о хорошей музыке. — Просто дрянь, говоришь?       И Кэйа резко оборачивается, впиваясь взглядом в темноту, испуганно смотря на знакомые карминово-красные волосы и искрящиеся интересом пламенные глаза. — Могу дополнить твою песню, — парень, стоящий сзади, опирается о дерево, скрещивая руки на груди.       Кэйа рассеянно кивает, отмечая виноватый и безумно тоскливый взгляд чужих глаз, пока он, сидя вполоборота, берёт те же аккорды.