First Steps

      Резкий порыв ветра колышет хрустящие от натуги верхушки деревьев. Сорванные резким дуновением листья оседают на землю, выстилаясь в прекрасный разноцветный, пестрящий ковёр, манящий своей особенной расцветкой из разных оттенков зелёного: от прохладного к тёплому и наоборот; от столь глубоких красок в глазах пестрит, они начинают побаливать, а в голове словно зарождается отвратительная резкая мигрень. Можно закрыть глаза — и нос защекочет принесённый от тёплого берега бриз, утихомиривающий усиливающуюся головную боль. И станет легче. Станет легче. Станет легче? Станет ли?       Тяжёлый вздох разрезает тишину, пока обессиленные ноги неприкаянно болтаются, повинуясь силе ветра. Юноша — а юноша ли? он сам уже не знает точно — привстаёт на руках, поджимая свисающие доселе ноги под себя, обращая потерянный и чуть подёрнутый дымкой немой тоски взор к небу, тут же презрительно отворачиваясь от него, сжимая веки, чтобы только не видеть рябящих белых точек. Он мысленно считает до десяти, приоткрывая веки и устало рассматривая бродящих снизу людей, которым не спится в полночь. Хотя, это вполне объяснимо: никакого зноя и духоты, лишь приятная августовская свежесть постепенно охладевающей зелени — всё так и манит к себе, заполняя мысли. Кожа покрывается едва заметными мурашками, и юноша понимает, что пора двигаться дальше. Двигаться… Но куда?       Его нигде не ждут. Он появляется, словно ветер: нежданно и иногда совершенно напрасно. Зрачки сужаются, пока он сквозь пелену фантомных, чересчур реалистичных воспоминаний, мельтешащих перед глазами, пытается проморгаться и отогнать наваждение. Кажется, он упускает что-то важное. Важное? Может, так лишь ощущается тяжесть ответственности?       Плечи опускаются, пока юноша подносит руку к лицу, касаясь изящными пальцами переносицы и сжимая её. Этого юношу другие зовут Сяо. Кто-то Богом Гнева. Кто-то просто Адептом. Поэтому, проснувшись однажды в холодном поту от кошмара, что никак не хотел заканчиваться, — а ведь он просто случайно заснул, — услышав шептание имени «Алатус», его словно прошибло током. Он невольно вздрогнул, прислушиваясь к шорохам. Тишина тогда будто насмехалась над ним, раздаваясь гаденьким хихиканьем на периферии сознания. Пальцы хрустят, пока парень неосознанно дёргает ими, надеясь успокоиться. Ресницы в последний раз трепещут, окончательно рассеивая остатки дрёмы, поднимаясь с веками и отгоняя её. — Я знаю, что ты здесь, — говорит так тихо, будто бы нашёптывает мантру или строчку колыбельной, надеясь утихомирить слишком громкую тишину. Она звенит. Звенит. Стучит. Визжит. Так громко и так пронзающе, что хочется закрыть руками уши.       Сяо встаёт, опираясь на копьё. И прикрывает глаза, смотря на изумрудную в лунном свете землю, так ярко блистающую от росы. Похоже на настоящие драгоценности. Только вот такую — настоящую — драгоценность люди отдают за бесценок. Он ухмыляется. Горько так, почти измученно. «Что же дальше?» — единственный вопрос, возникший в голове.       Верхушки деревьев наклоняются в сторону небольшого силуэта Алатуса, через минуту разводятся по разные стороны всё тем же потоком ветра, показывая уставшим глазам красоту полной луны, нависшей ярким — почти призматическим — диском над землёй, рассеивающим свой холодный синий свет. Это приглашение. Будто бы на медленный танец.       Сяо подаётся вперёд, спрыгивая с обрыва, копьём замедляя падение. Приземляется около самой кромки воды; чувствует, как вода просачивается сквозь обувь, хлюпающим звуком раздаваясь при ходьбе.       Он ощущает нежное дуновение бриза у себя возле щеки. Принимает это за прикосновение и благословение. Адепт вновь подаётся вперёд, в полной мере погружаясь в ветряной поток, что убаюкивал, успокаивал. Сяо понимает, что это. И это забота.       Он готов дать слабину. Готов довериться ветрам. Готов быть единственной полуночной любовью, чтобы потом забыть об этом, как о приятном сне, поглощённом множество веков назад. Этой ночью он согласен отречься от нескончаемого кошмара. Он клянётся, что этой ночью покорен ветру.