one line

страшно. страшно, когда никого не осталось, когда прошлое рассыпается пусанским пляжным песком из ладоней. страшно, когда в квартире ты остаешься один и с миром связывает только дурацкое желание приехать в кванджу к человеку, с которым ты как-то пообщался (даже не вспомнить о чем, приятно было — да и, в целом, все), чтобы поесть лапши и уехать обратно, потому что… потому что чимин не знает, о чем говорить. «а ты как? с тобой что?» — то в жар, то в безысходность бросает. чимину очень страшно понять, что эти мимолетные моменты, которые бы его вытаскивали из накатывающих волн бессилия, кончились. мужчины и чимин не плачут по разным причинам. мужчины — не могут себе позволить, а чимин — банально не может. он про хосока помнит, считай, ничего. танцы, примерно одного возраста, ну и внешность смутно. хосок ему в ответ на сторис отвечает «классные движения», а чимину хочется всего себя предложить. «хочешь, приеду?» — смех, да и только. возьми-меня-полностью, делай, что хочешь, только о жизни ни о чем не спрашивай — не делай больнее. кому-то — нестерпимо — каленым железом секут по коже жестокое прошлое. кому-то — чимину — абсолютно пустую жизнь. вода набирается в ванну со звуком работающей турбины самолета. чимин откидывается на бортик и открывает рот, чтобы наружу вырвалось хоть что-то. сонливость нежно качает мешок с костями внутри в водной колыбели. если он уснет третий раз подряд за сутки, то ничего страшного? страшно открывать глаза: счета на воду, бетонные застройки, один и тот же маршрут на работу-отстойник с позеленевшей водой. пустая квартира, пресный обед — все равно, что жрать, — зыбучая тишина. чимин ни с кем нормально и не смог подружиться за всю свою жизнь: то сразу друг для всех, то резко разборчивость подрубает, когда депресняк накатывает. страшно, когда «я не могу». страшно, когда «мне больше не интересно» касается даже не людей — жизненных ориентиров. страшно, когда хрен пойми что нужно, чтобы почувствовать себя не как амеба. чимину столько лет… (не) страшно.