one line

— так-так-так, что это тут у нас, — до усрачки пугает — пиздец. а тэхену хреново. у него мозги набекрень и из рук все валится, и даже едой не заткнуть орущее ничего в черепе. а тэхену — достаточно, и чувство стыда такое пронизывающее, подогреваемое ответственностью от совершенного: что-то на уровне натягиваемой позитивной уверенности в случаях, когда разбиваешь вазу, в которой был прах чужого деда, и говоришь, что соберешь весь, до крупицы, обратно и что все будет хорошо — «да как новенький, не ссы». и плевать, что грамм десять-двадцать всосутся пылесосом, а ваза для праха совсем другая. у тэхена трясутся руки и подрагивает уголок губ, когда он понимает, что пойман юнги прямо на месте преступления. телефон чонгука выпадает у него из рук, пружиня на пол. — это случайно, — голос неровный. — ага, и похерить наши отношения ты тоже случайно, — выделяет, — стараешься вот уже два месяца. кричащее «как ты узнал?» томится под кадыком. а тэхену хреново. у него мозги набекрень и из рук все валится, и даже едой не заткнуть орущее ничего в черепе. два месяца сохнуть и по чонгуку, и по юнги по отдельности, хотя те двое — в тандеме, — сущий ад. а тэхену — достаточно, и чувство стыда такое пронизывающее, подогреваемое ответственностью от совершенного: что-то на уровне натягиваемой позитивной уверенности в случаях, когда разбиваешь вазу, в которой был прах чужого деда, и говоришь, что соберешь весь, до крупицы, обратно и что все будет хорошо — «да как новенький, не ссы». не как новенький. трещины изрезали его вдоль и поперек, тэхен сходит, нет, сошел с ума. и в таких ситуациях, как эта, было бы, вероятно, ну слишком уж милосердно, если бы у него просто остановилось сердце, но оно не останавливается. и презрение тех, кого тэхен так отчаянно и так по-собственнически рьяно желает, превращать его в трещины на целом в простые кусочки — не останавливается тоже.