Часть 2. Восемнадцатый
22 июля 2021 г., 23:15
Перспектива всю оставшуюся жизнь провести под полным контролем робота, Мику весёлой не казалась. Правда, и не пугала его так, как испугала бы кого-нибудь другого на его месте. Всё дело в том, что Мик привык подчиняться. Сначала родителям и воспитателям в детском саду, потом учителям в школе, тренеру по рукопашному бою в спортивной секции, преподавателям в ПТУ, сержанту в армии, мастеру участка на работе и, наконец, Стампу, который был сначала его любовником и шефом, а потом просто шефом…
Любой на месте Мика должен был бы соблюдать субординацию в этих случаях, это было бы нормально и правильно. Но Мик был слишком послушным, чересчур. Он сам словно бы загонял себя в рамки, когда даже мысль о том, чтобы сделать шаг в сторону, казалась дикой. Постоянный самоконтроль, подавление собственной воли, своих желаний изматывали его. На нервной почве обострялся хронический дерматит, и Мика прорывало — он устраивал бунт. Конечно, «бунт» — это громко сказано, Мик просто начинал спорить и критиковать поступавшие ему указания. Однако, на посторонних, а в особенности на начальство, это производило сильное впечатление. И заканчивались все эти мятежи одинаково — Мик получал по полной. Прощать неслыханную дерзость идеальному до того момента исполнителю не хотел никто. И если в армии наказание было адекватным — приказы командования не обсуждаются, то на гражданке Мик вечно оказывался под угрозой исключения откуда только можно. Даже с завода своего чуть не вылетел.
Стамп «подобрал» Мика, тогда ещё Мишку, как раз в один из таких моментов — начальство, потрясая жиденькой стопкой поступивших на товарища Урицкого докладных, грозило ему увольнением. «Товарищ Урицкий» же, опечаленный несправедливым к себе отношением руководства и одновременно очарованный обаятельным «интуристом», с которым так удачно познакомился, вцепился в Стампа мертвой хваткой. Не раздумывая, согласился провести с ним ночь, так же легко принял сомнительное предложение о работе и вскоре пополнил странный «коллектив сотрудников» шефа в заграничном Теймере.
О том, чтобы перечить Стампу, Мик и подумать не мог — шеф, случись такое, его не с работы уволит, а из жизни. Мику даже кошмары сниться начали — вот он отказывается выполнить приказ, пытается спорить, объяснять, что задание глупое и неправильное… А шеф просто кривит рот, говорит: «Ты мне перестал нравиться, малыш Урри» и кивает Люгу или Бри. Подручный Стампа достаёт пистолет, звучит выстрел… То, что он жив, и всё это не более чем ночной кошмар, Мик понимает только через пару минут после пробуждения.
Единственный раз, когда Урри нарушил приказ и пошёл против шефа, был недавно — он тогда привёз Электроника в Теймер. Мик прекрасно понимал, что подписывает себе смертный приговор, но позволить Стампу и его людям разобрать робота, который по сути ничем не отличался от обычного ребёнка, по винтикам?! Мик не мог этого допустить. Из чего и как был сделан Электроник, он не знал и знать по большому счету не хотел, он слишком хорошо знал другое: Электроник — человек. Независимо от того, что у него внутри.
В Москве Мик следил за Электроником больше месяца. И следил внимательно — не упуская творение профессора Громова из виду больше чем на несколько часов. Он хорошо изучил его характер, мечты, стремления, отношения с двойником Сыроежкиным, с их близкими друзьями — всё было перед Миком как на ладони. То, что Электроник не был машиной даже отдалённо, Урри понял быстро — в своих поступках и словах «робот» не руководствовался логикой и холодным расчётом, напротив — он был более человеком, чем его друзья — он жил (именно жил!) страстями.
Где-то Мику было даже жаль Элека — его привязанность к близнецу переходила всякие разумные пределы, а адекватного ответа на свои чувства мальчик-робот так и не получил. Сыроежкин, несмотря на юный возраст и некоторую симпатию к своему электронному другу, был расчётлив, склонен манипулировать людьми, имевшими к нему слабость, и начисто лишён того, что принято называть совестью. И гораздо больше, чем Электроником дорожил вниманием совершенно другого человека.
«Недолго ты будешь людям головы морочить, — ворчал себе под нос Мик, делая очередной снимок близнецов. — Смазливая мордашка — всё, что у тебя есть, Серёжа, а молодость проходит быстро. Так что это тебе надо человеком становиться, а не Электронику. Да только, боюсь, кишка у тебя тонка… Друг твой, кстати, это поймёт рано или поздно… И ручкой тебе помашет! Только вряд ли ты такого ещё встретишь… Эх, где мои пятнадцать лет!..»
Мик вздыхал, глядя на компанию друзей, и вспоминал собственную юность. Своих Мик научился распознавать будучи уже сильно взрослым, и в школьные годы скорее всего упустил множество шансов. Зато сейчас вся эта ребячья шайка-лейка была для него проста и понятна — основная троица, внутри которой и кипели все страсти, мелкий рыжий паренёк с потенциалом будущей звезды, которого старшие товарищи пока только гоняли почём зря, блондинка, неверно выбравшая объект симпатии и не замечающая искреннего интереса к себе самого умного из ребят, тихий невысокий светловолосый пацан, которому не светило в этой компании ничего, но который с годами вероятно переплюнет их всех.
Мик видел — Элек тянулся к друзьям и особенно к Серёже, но, похоже, чувствовал себя среди них лишним. Он был полезен, его уважали, но он так и не стал по-настоящему своим. Мик сначала даже подумал, что в принципе совершает благое дело — вытащить Электроника из этой среды и передать тем, кто его действительно сможет оценить по достоинству, не так уж и плохо. Стамп умеет быть очаровательным и искренне любит мальчиков. А уж мальчика, который никогда не повзрослеет, будет любить вдвойне.
Но Мик ошибся — о том, что робот больше человек, чем робот, шеф и слушать не захотел: «Не знаешь, как он управляется — мы сами узнаем. Разберём и узнаем!» Вместо любви и заботы Электроника ждала верная смерть. И Мик кинулся спасать мальчишку.
Героем он не стал — Электроник его порыв не оценил, шеф, устроив показательную «порку», решил на первый раз помиловать, да ещё и робо-пёс над Миком вдоволь поглумился. Дальше падать было некуда. Вот тогда-то гангстер понял — со Стампом и его командой ему больше не по пути. Электроник, правда, бежать вместе отказался, а Рэсси, к счастью, как думал тогда Мик, никакого интереса к его персоне больше не проявлял. Кто ж знал, что электронная собака окажется тем единственным существом на планете, кто поможет ему выпутаться из беды, протянет, так сказать, лапу помощи?!
И вот теперь, судьбы Мика Урри, бывшего иностранного бандита, а ныне честного советского труженика, и электронной роботизированной собаки Рэсси оказались, говоря высокопарно, связаны воедино. И, если б не нависший над Миком целибат, он был бы этому только рад.
Жизнь с Рэсси оказалась... уютной. Во-первых, именно благодаря псу Мик избежал депрессии и, как следствие, соблазна утопить свои тревоги в бутылке. Резкая и внезапная смена образа жизни, страны, профессии и окружения поначалу вызвала шок. За десять лет Мик привык к Теймеру, к постоянному риску, к своему полулегальному положению и, несмотря на это, комфортному быту. А ещё, чего уж греха таить, к регулярной половой жизни.
На Родине же существование его стало безопасным, размеренным и по большому счёту скучным. Утром на завод, вечером домой, в обед успеть забежать в магазин, дома сообразить из достаточно ограниченного набора продуктов ужин, посмотреть телевизор и лечь спать. Всё. Так могло бы быть, но так не случилось.
Потому что утром было не до монотонных сборов на работу — не успев досмотреть последний сон, Мик вскакивал как ошпаренный: личный будильник будил его громким лаем, окриками: «Подъём!», «Вставай, всю жизнь просишь!» и дурацкими поговорками про тех, кто рано встаёт и прочих ранних пташек. Еле сам успев посетить уборную, Мик шёл выгуливать свою собаку. Или она шла выгуливать его, точно сказать трудно. Как бы то ни было, вытащенный в несусветную рань на улицу, сонный Мик поневоле начинал любоваться утренним пейзажем, наслаждаться чистым прохладным воздухом и не без гордости отмечать себе, что из всех ранних собачников, выгуливающих своих питомцев в парке, он самый счастливый — потому что его эрдельтерьер самый ловкий, самый резвый, самый грациозный, самый красивый и, конечно же, самый умный. Поумнее некоторых людей.
Возвращался с прогулки Мик в приподнятом настроении. Готовил завтрак себе и Рэсси и за едой успевал даже поболтать с собакой. Рэсси, для виду прочитав ему нотации на тему «Когда я ем, я глух и нем», тем не менее с удовольствием включался в разговор. На прощание пёс неизменно напутствовал его словами: «Эй, поосторожнее там!» и широко зевал. Мик отвечал: «Слушаюсь, господин пёс!» и брал под козырёк. И действительно старался быть осторожным на дороге и неукоснительно соблюдал технику безопасности на работе — не только для себя, но и для Рэсси.
Днём, в шуме и пыли родного цеха Мик нет-нет да и ловил себя на мысли: «Как там Рэсси? Сообразит ли найти себе чистую воду, если кончится та, что в миске, не сожрёт ли чего вредного из холодильника и вообще, не скучно ли ему там одному? По телевизору ведь днём такая мура... Не откроет ли по простоте душевной дверь незнакомцам, не удерёт ли на улицу, где его могут принять за бродячую собаку? Или он и вправду днём только и делает, что спит?»
Что касается последнего, то Мик в этом сомневался. К его приходу квартира каждый раз сияла чистотой, будто пёс вместо того, чтобы спокойно дрыхнуть на диване, и в самом деле вылизывал её языком. Как он умудрялся наводить порядок и даже выносить мусор, обладая всего лишь лапами, Мик даже представить себе не пытался. Однако, факт оставался фактом — из всех хозяйственных забот на нём теперь была только готовка и закупка провизии. И то, Мик подозревал, что и с этим бы пёс отлично справился — ведь управлялся же он как-то со стиральной машиной, так что Мику вечером оставалось только развесить сушиться бельё!
С работы Мик возвращался, с трудом соблюдая скоростной режим — ему не терпелось поскорее увидеть Рэсси. Пёс встречал его радостно виляя хвостом, гавкал: «Гулять!» и тащил на улицу. Отдохнув на прогулке душой и телом от забот трудового дня, Мик в компании своей собаки садился ужинать. Ужинали они обычно перед телевизором. Рэсси, всякий раз напоминая, что есть там же, где и спишь — дурной тон, тем не менее, увидев, что Мик достаёт коробку с видеокассетами, толкал поднос со своей едой в комнату и присоединялся к хозяину. За десять лет за границей Мик хорошо выучил английский, а Рэсси, похоже, знал его изначально — так что в выборе фильмов друзья были ограничены только размерами коробки с кассетами. А она была большая.
Второй момент, за который Урри готов был простить Рэсси всё, включая посягательство на личную жизнь, был ещё важнее первого. У Мика впервые за много-много лет появилась семья. Странная, четвероногая и лохматая, своевольная и немного деспотичная, с электронными мозгами и человеческим сердцем, но преданная и любящая.
Потеряв родителей ещё в юности, Мик поддерживал отношения только с тёткой. Но она жила в за городом, у неё были свои заботы, и общались они мало. А больше никого у него и не было. Друзья и приятели рано женились, Мик, по понятным причинам сделать того же не мог, а собственные эпизодические и сумбурные отношения даже с натяжкой нельзя было назвать семьёй. Хотя влюблялся Мик часто, особенно в молодости. Потом, правда, с годами, он уже окончательно оставил идею найти себе близкого друга. Есть сегодня с кем потрахаться — и хорошо, нечего раскатывать губу и мечтать о всякой ерунде. Мик не красна девица на выданье, очередь из женихов к нему никогда стоять не будет.
В Теймере Мик почти убедил себя, что он ничем не отличается от своих «коллег», одиночек по жизни, которых интересуют только деньги и возможность кому-нибудь присунуть по-быстрому. Иначе бы он просто не смог — спятил бы, или спился, или пустил себе пулю в лоб — потеря расположения Стампа здорово ударила по нему. Шеф завёл себе нового фаворита, а про «малыша Урри» искренне забыл. Мик жутко ревновал… целых полгода. Потому что через полгода Стамп подыскал нового красавчика. А потом ещё одного, а потом — двух сразу… И Мик успокоился. Ревность, привязанность, любовь — все эти вещи в их команде просто не имели смысла. Банда Стампа — не священный отряд из Фив, тут нет возлюбленных и любящих, никто не отдаст за любовника жизнь или хотя бы деньги. Всем на всех плевать. Но и проблемы найти себе парня, а то и нескольких, на ночь тоже нет… Во всём есть свои плюсы, как говорится.
То, насколько болезненным для него на самом деле было подобное положение вещей, Мик осознал не сразу. Лишь когда впервые столкнулся с тем, что кому-то на него не наплевать. Что кто-то очень хочет помочь, старается спасти, вытащить его и показать другую, нормальную жизнь. А то, что этим кем-то оказался не человек, так ли уж это важно? Рэсси мог вернуться домой с Электроником, мог остаться в Теймере или сбежать в любую другую страну, но он выбрал Мика. Пёс-робот с интеллектом, не уступающим человеческому, и физическими возможностями, намного превосходящими собачьи, предпочёл жить жизнью скромного эрделя при хозяине. Ходить с ним на прогулки и ждать его с работы, прибираться в квартире, смотреть с ним по телевизору новости и в рюкзаке ездить по выходным на природу.
***
Мик повернулся на бок и обхватил руками пса. Ткнулся носом в густую кудрявую шерсть. Стричься, как того требует экстерьер породы, Рэсси отказывался категорически, и Мик в обмен на оставленные лохмы уговорил его вымыться специальным собачьим шампунем, который давно уже приобрел для него в зоотоварах. Псиной от Рэсси больше не несло, и Мик не без удовольствия принялся осторожно, чтобы не потревожить, тискать и нюхать своего соседа по кровати. Это напоминало Мику детство — лет в пять или шесть он брал с собой в постель большого плюшевого пса. Засыпать с ним было уютно и совсем не страшно. — Ты домашний тиран, Рэс, — зевнул Мик. — И почему я тебя терплю до сих пор? Наверное, потому что люблю… — пробормотал он засыпая. Пёс всё также тихо похрапывал рядом. Мику снился секс. Не сам секс, а то что обычно этому процессу предшествует. Нежные поцелуи, ласковые прикосновения, давление чужого горячего тела… Мику было так хорошо, что он даже постанывал от наслаждения. Очень реалистичный сон, давно таких не было! «Я его возьму… Или сам отдамся, как захочет!» — пытался во сне выбрать себе позицию Мик и сильнее прижимался к неизвестному любовнику. Парень был красив до умопомрачения! Ладный и стройный, с чистым широким лицом, уверенным взглядом удивлённо распахнутых синих глаз, густыми чёрными бровями, ямочкой на подбородке. Во всём его облике чувствовалась сила, страсть, напор и… тщательно скрываемая необъяснимая печаль. Мик на секунду отстранил его от себя, обхватил ладонями голову, запустил пальцы в тёмные, шелковистые локоны и внимательно вгляделся в лицо незнакомца. Он готов был поклясться, что никогда раньше не видел этого человека, и всё же, он его узнал. Ожившая во сне мечта, идеальный возлюбленный, тот, с кем, сам не осознавая этого, ждёшь встречи всю жизнь… — Какой же ты красивый… — тихо сказал Мик и осекся: собственный голос в ночной тишине прозвучал ясно и отчётливо — Мик не спал. — Чёрт! Любовный дурман растворился моментально, и тело охватил липкий ужас. У Мика была отличная реакция, он умел драться, но не смог даже отвести кулак для удара. Мужчина, оседлав его бёдра, с такой силой прижал его запястья к кровати, что шансов на сопротивление не было. Ни скинуть агрессора с себя, ни ударить головой… «Изнасилуют, ограбят, убьют… Возможно, в обратном порядке», — в отчаянии подумал Мик. Иначе зачем ещё этому мужику понадобилось взламывать замок и лезть в его квартиру? Явно же не с добрыми намерениями! — Рэс!.. — севшим от паники голосом крикнул свою последнюю надежду на спасение Мик. Рэсси должен его спасти, загрызть грабителя, он сможет! — Рэс!.. — Чшш, — прошипел незнакомец. И тут до Мика дошло — Рэсси никогда в жизни не позволил бы злоумышленнику проникнуть в дом и напасть на хозяина. Никогда… если бы он был жив. А раз злоумышленник здесь, значит… Значит, с собакой он уже расправился. — Рэс… — Мик одними губами прошептал уже ставшее историей имя. — Рэс… Горло сдавило, на глаза навернулись слёзы, даже собственная скорая кончина на какое-то время перестала волновать Мика. Его Рэсси больше не было в этом мире. И зачем только упёртый пёс вытащил его из статуи, зачем поселился с ним Выборге? Да, Мик сейчас коротал бы время в теймерской тюрьме, но зато Рэсси был бы жив. Бегал бы с Электроником по Москве, приносил бы профессору тапочки… А так… — Ну чего ты? — неожиданно ласковым голосом спросил незнакомец. — Я с тобой, любимый. Мик открыл рот и не смог произнести ни звука. Слова застряли в горле, воздуха еле хватило, чтобы сделать вдох. Кажется, он сошёл с ума. Или грабитель сошёл… Или это всё-таки сон — ночной кошмар?.. Лучше бы это было так. — Не бойся, Микки, всё хорошо, — незнакомец чуть ослабил хватку. — Это я, твой Рэс. Или мне надо гавкнуть, чтобы ты поверил? — он чуть улыбнулся, и тело, давившее каменной плитой Мику на ноги, как будто сделалось легче. — Ты вчера сказал, что любишь меня, и я подумал — чего тянуть? Мы можем быть по-настоящему вместе. — Я… не понимаю… Такого не бывает!.. — еле ворочая языком, произнёс так и не пришедший в себя Урри. — Ты меня обманываешь. — Живые роботы, значит, бывают, и это тебя не удивляет, а меня не бывает? Мик, я откусил дуло твоей беретты, вытащил из этой ужасной железной бабы, сбежал от Электроника и уже три месяца живу здесь с тобой. Сплю с тобой под одним одеялом, провожаю тебя на работу и занимаюсь хозяйством пока тебя нет. Я могу отпустить тебя и не бояться, что ты меня ударишь? Мик медленно кивнул. — Ты… можешь объяснить мне, что происходит, Рэс? — Мик, почувствовав свободу, сел на кровати и с интересом посмотрел на сидящего рядом голого мужчину. — Нравлюсь, Микки? — засмеялся, заметив его взгляд, Рэсси. Склонил кокетливо голову набок и сказал: — Конечно, я тебе всё расскажу, только… — Что только? — Мик тоже улыбнулся — кажется, он понял, к чему клонит его ночной гость. Или всё-таки сосед? — Сначала мы продолжим то, на чём остановились. Рэсси притянул его к себе и поцеловал. А Мик, наконец-то полностью отойдя от стресса, в ответ крепко обнял его и, зарывшись пальцами в густые кудри принялся, жадно покрывать поцелуями его лицо. Мику чудился едва уловимый запах собачьего шампуня. Как ни странно, он ни капли не мешал, наоборот, ещё больше распалял и будил нежность. Теперь Рэсси казался таким родным и привычным, что Мик даже и не думал о том, чтобы произвести впечатление на нового партнёра. Он просто делал то, что подсказывал ему инстинкт. — Ты такой красивый, Рэс, я хочу тебя видеть! — Мик ласково погладил любовника по лицу и уложил на спину. Закинул себе на плечи его ноги и наклонился совсем низко: — Готов? — Да-а… Рэсси действительно подготовился — сам чистый и свежий, он и банку вазелина под подушку заранее положил: не сомневался, что у них с Миком сегодня будет. И любовником оказался умелым — Мик, когда пришла его очередь быть снизу, даже имя своё от восторга забыл. Однако ж утром, проснувшись и ещё не успев открыть глаза, Мик понял, что боится снова обнаружить в своей постели собаку. Что если ночное безумство было всего лишь сном? На почве недотраха чего только не приснится! Мик любил пса, но человек, неожиданно и совершенно фантастическим образом ворвавшийся в его жизнь, оказался куда важнее собаки. — Рэс?.. — тихо позвал Мик. — Сегодня воскресенье, Микки, спи ещё, — пробормотали рядом, и на грудь Мику опустилась тяжёлая рука. — Рэсси! — Мик открыл глаза и даже засмеялся от счастья. — Рэсси, мы сегодня никуда не пойдём, я тебя весь день любить буду! Он навалился на сонного любовника и принялся его целовать и тискать. Рэсси довольно подставлялся под ласки, целовал его в ответ, а потом уселся верхом, сказал: «Раз весь день — придется тебе силы поэкономить!» и резво запрыгал на нём, как лихой наездник. Но любовь любовью, а обед по расписанию. А также — завтрак и ужин. Рэсси в этом плане остался верен привычке — в самый неподходящий момент заявил, что неплохо бы подкрепиться. Это, конечно, звучало куда приятнее, чем собачье: «Жрать!», но смысл был тот же. Мик сразу же отправился на кухню — кашу с костями Рэсси теперь не предложишь, любовника надо кормить по-человечески. — Яичница с сосисками и гречка! — торжественно объявил Урри, выйдя через полчаса из кухни, и вытер руки о надетый на голое тело передник. — И кофе я сварил. Пойдём завтракать, Рэс! Аппетит у Рэсси-человека был не хуже, чем когда он собакой был — Мик даже испугался, что мало приготовил. — Может, ещё чего хочешь? — спросил Мик, сунув нос в холодильник: на полке, кроме оставшегося пятка сосисок, стояла кастрюля собачьей перловки да банка сметаны. — Пельмени в морозилке есть. Сварить? — Это на обед, — замотал головой Рэсси. — Не надо ничего. — Я тогда эту кашу выброшу, — подумав, сказал Мик. — И кости тоже. Зачем нам они теперь? — Не надо, Микки. Нехорошо продукты питания переводить. Я завтра съем. — Да там даже мяса нормального нет — кости да жилы! И перловка невкусная. Даже если посолить… — удивился Мик. — Лучше картошку сварим. — Мик… — вздохнул Рэсси. — В картошке крахмала слишком много. Для собак не очень-то. — Но ты же не собака, Рэс… — Не всегда собака, ты хотел сказать. Я не всегда собака и не всегда человек, Мик, — Рэсси сделался вдруг серьёзным и, как показалось Мику, грустным. — Помнишь, я обещал тебе всё рассказать? Так вот слушай. А лучше — смотри. Он встал из-за стола и вышел на середину кухни. Мик напрягся, вытер вспотевшие ладони о голые колени и с опасением взглянул на любовника. Никакой одежды на Рэсси не было, и все жутковатые изменения, происходящие с его телом, были видны Мику в подробностях. Рэсси замер, сделал глубокий вдох, сжал кулаки и прикрыл глаза. И, словно под действием неведомого волшебства, начал меняться. Мышцы усохли, руки и ноги одновременно укоротились и стали похожими на лапы, кожа потемнела и покрылась густой кудрявой шерстью. На лицо Рэсси Мик старался не смотреть — видеть как исчезает удивительная красота возлюбленного, как стираются прекрасные человеческие черты и на их месте вырастает собачья морда, было больно. Поэтому Мик сосредоточил своё внимание на туловище. Крепкая грудь, рельефный живот — всё то, что ещё так недавно он с упоением целовал и гладил, скукожилось, стало меньше, уже, изменило форму. И вот уже обычный эрдельтерьер опустился на все четыре лапы и приветливо завилял хвостом. — Рргав! Ну. Как? — Круто… Рэс, — прохрипел пораженный Мик. — А можно теперь… обратно? — Обратная трансформация уже не так пугала — Мик за эти несчастные пару минут успел здорово соскучиться по своему ненаглядному. — Вот такой вот я, Микки, — сказал, приняв человеческий облик, Рэсси, чмокнул всё ещё малость обалдевшего Урри в щёку и сел допивать свой кофе. — А… Электроник тоже так может? — вспомнил вдруг про мальчика-робота Мик. — Нет, с чего бы? — чуть не поперхнулся Рэсси. — Он же робот. — А ты... разве нет? — ещё больше удивился Мик. — Пфф! — Рэсси даже скривился от такого предположения. — Никогда не был. Нас обычно называют оборотнями или ликантропами. Но не роботами точно. Хотя... что касается меня, то не всё так однозначно. К сожалению. — Я думал, оборотни — это всегда волки. — Мик разом вспомнил все сказки, которые читал в детстве, и фильмы ужасов, которые успел посмотреть уже в зрелом возрасте. Оборотней эрдельтерьеров ни там, ни там не было. — Ну, я тоже так думаю, — неожиданно согласился Рэсси. — По крайней мере никого, кроме волков, я не встречал. Я и сам раньше только в волка оборачивался. Пока меня не поймал один чокнутый учёный... — Неужели Громов?! — воскликнул Мик. — Он самый, Микки, он самый… — охнул бывший волк. — Микки, ты там вчера что-то про коньяк для Михалыча говорил. Давай, что ли?.. Никаких михалычей я к тебе всё равно не подпущу — так не пропадать же добру! Мик широко улыбнулся, сказал: «Будет исполнено, господин оборотень!» и полез за рюмками. А Рэсси, выпив парочку за здоровье Урри, начал свой рассказ. — Я, вообще, путешественник, Микки. Во многих странах жил. Правда, в Европе в основном. В Союз после войны перебрался. Ну, сам понимаешь, для волков все границы открыты. — В человека не оборачивался? — Нет, — покачал головой Рэсси. — Я тогда в Германии жил, при одном старом фермере. Лет десять ему помогал скот пасти. Представляешь, волк — и овец пасёт? А я мог, да, они меня почти и не боялись даже. Когда война началась, у него, хозяина моего, здоровье совсем подкосились, а в сорок третьем он умер. — А ты что? — Я очень расстроился, — опустил глаза Рэсси. — Нет, не так. Я с горя сам чуть не сдох. — Так к нему привязан был? — Ага. Я к людям очень привязываюсь, Микки… В общем, как его не стало, ушёл я в Баварский лес, да так там и просидел всю войну. Жил охотой, в человека не обращался — а то, сам понимаешь, не ровён час, взяли б меня за шкирку и на фронт, Третий рейх защищать. Вот оно мне надо! А к концу войны почувствовал, что пора мне уходить. Куда только не знал. Бегал всё как заведённый, места себе не находил, след пытался взять. А какой след, чей — не понимал. Так бестолково несколько лет прошло, я плохо их помню. Но оказался я в результате в Литве. Бегал-бегал и добежал со временем до какого-то старинного замка. Это я потом узнал, что место это Тракай называется, и замку тому лет пятьсот или около того. Сейчас-то он восстановлен и очень, кстати, на теймерский похож стал. А в пятидесятых в руинах лежал. Народу на острове, где замок стоит, почти не бывало, а ночью он и вовсе вымирал. И решил я, значит, Микки, попробовать впервые за много лет человеком обернуться. Без особой цели, просто тоску разогнать. Дождался ночи, прибежал в замок, нашёл себе укромный уголок и обернулся. — А почему не в лесу, Рэс? В замке кто-то мог и ночью ошиваться, — поинтересовался Урри. — У меня, Микки, одна особенность есть, — немного смутился оборотень. — Я не везде обращаться могу. Только рядом с крепостью, средневековой. Так уж сложилось. По этой причине я только по Европе и скитаюсь — тут таких замков много, и чем они старше, тем больше у них «радиус действия», если так сказать можно. А поскольку к тому времени я не практиковался давно, то решил попробовать в самом замке это сделать — так легче всего было. В общем, обернулся я и стал гулять по этим развалинам, разминаться. Бродил так, бродил, и надо же было такому случиться — наткнулся прямиком на туристов-дикарей! Они свою палатку прямо посреди руин поставили. А я, когда человек, в темноте вижу плохо и запахи тоже хуже различаю. Ну, как все люди. И не сразу сообразил, что опасность — драпать надо! Растерялся, короче. — Ты бы опять обернуться мог, в волка! — занервничал Мик. — Говорю же, растерялся — никак не ожидал людей там встретить, — развёл руками Рэсси. — Стоял как дурак перед палаткой, пока оттуда не вышли двое — мужчина и женщина. Женщина закричала, а мужчина стал мне говорить что-то. Но я не понял ничего — не знал тогда русский. Только немецкий ещё помнил, а французский и английский почти забыл. Да и знал я их не в современном варианте — давно разговаривать не приходилось. Когда волком-то бегаешь, память по-другому работает. В общем, чего эти люди так испугались, я уже потом сообразил — неизвестный голый мужик перед палаткой! А тогда сглупил здорово — мне бы убежать или в драку кинуться, а я обращаться начал. А это, сам видел — пару минут да занимает. Я ведь, Микки, как и любой оборотень, гораздо сильнее человека. Что в человеческом виде, что в животном. Но не в процессе обращения — тогда я практически беспомощен. — И что же дальше было, Рэс? — с тревогой спросил Урри. — Ничего хорошего, Микки. Для меня. Эта парочка испугалась человека, а вот оборотня почему-то нет. Мужчина меня одним ударом вырубил, а потом, видать, они мне вкололи что-то. Потому что очнулся я уже днём, когда светло было. Связанным по всем четырём лапам и в наморднике. А дальше эти «туристы», а на деле — охотники за вервольфами, погрузили меня в чемодан с дырками и повезли. — Ничего себе!.. А куда повезли-то? Домой в Москву? — В Москву, — кивнул Рэсси. — Но не домой. Дома бы им не поздоровилось — уж я бы постарался! В какой-то секретный НИИ. Это я, конечно, всё потом узнал. А тогда ничего не понимал — сидел целую вечность в вольере, думал только о том, как бы сдохнуть. Потому что такая жизнь мне и даром не нужна была, я без свободы не могу. От пищи отказывался — тогда меня усыпляли, связывали и кормили принудительно. На людей бросался — но они все в защитных костюмах были, фиг прокусишь. Да ещё с дубинками… Меня спасло то, что, Громов со своими помощниками зачем-то вздумали меня перевозить. В другой филиал их института что ли. А дорога мимо Кремля проходила. Москва, Микки, слишком большая — силы крепости немногим дальше Садового кольца распространяются, и обернуться я могу только там. И вот еду я в тесной клетке в фургоне и вдруг чувствую — могу! И обернулся. А как только обернулся, закричал: «Вы удерживаете человека, издеваетесь над ним! Фашисты! Отпустите меня немедленно!» На немецком естественно. Потом то же самое на английском и французском, но уже хуже. И по-испански, совсем с трудом. — Да ты полиглот, Рэс! — Мик обнял его и прижал к себе, чтобы немного отвлечь от неприятных воспоминаний. — Был когда-то, — улыбнулся Рэсси. — Даже скандинавские языки знал. Сейчас-то уже забыл всё. Только немецкий немного помню и пару слов на французском. Английский вот знаю — но я его специально вместе с Электроником учил. Заново. Короче, машина остановилась, и Громов со своей помощницей, той самой, с которой они меня и изловили, вошли внутрь. Немецкий они знали хорошо… — Но они тебя не отпустили? — Мик скорбно сдвинул брови. — Какое там! — фыркнул Рэсси. — Они так обрадовались, что я действительно оборотень, что наконец-то их какой-то там особо важный эксперимент получится, что наобещали мне с три короба. Мол, если я соглашусь поучаствовать на благо науки в великом деле исследования природы ликантропов и адаптации их к нормальной человеческой жизни, то они меня после этого отпустят на все четыре стороны. — Зачем же ты согласился, Рэс? — сокрушенно покачал головой Урри. — Государственная программа по адаптации оборотней — это и звучит-то как глупость. — А что мне оставалось? — понурил голову Рэсси. — Громов сказал, что вот так вот просто он на волю выпустить меня не может, я, мол, представляю опасность для гражданского населения и сельскохозяйственных животных. Ну и напомнил, что оборотень сам всегда под угрозой уничтожения ходит. Это правда, Мик — на нас всегда охотились, если вычислить удавалось. — С серебряными пулями? — не удержался Урри. — С обычными. Про серебряные — это фольклор. А раньше из арбалетов стреляли, и тоже без всякого серебра. Мы ведь, Микки, как ты понял, долгожители — раз в десять дольше среднего человека живём. Но убить нас можно, как и любое живое существо. — А вас вообще много… бегает? — Понятия не имею, — пожал плечами Рэсси. — Я за всю жизнь, может, от силы пяток сородичей и встречал. Мы одиночки и на чужую территорию стараемся не заходить. — А размножаетесь как? — Ну… я — никак, — стушевался Рэсси. — А вообще, наверное, как люди. Моя мать замужем была, за человеком. Мы в деревне жили, и она под большим секретом научила меня обращаться. Мы с ней так вдвоём втихаря на кабанов ходили. Потом каждый раз придумывали для отца истории, как на нас кабан выбежал, когда мы хворост в лесу собирали, и как мы его ножами и палками… У меня, кстати, и имя человеческое есть — Реджинальд! Так мама назвала. — Реджинальд, — повторил Мик и улыбнулся — имя ему очень понравилось. — Реджинальд… Редж! — Угу! — просиял Рэсси. — Меня так мой самый первый хозяин звал. Но я уже отвык с годами. Так что Рэс меня вполне устраивает, тем более что это ты придумал. Рэсси — это вообще аббревиатура: Редчайшая Электронная Совершенная Собака И так далее. Электроник выдумал! — засмеялся Рэс. — Чего взять с мальчишки! Поэтому лучше я буду Рэсом — Рэс, Редж — похоже ведь. — А она жива сейчас, твоя мать, Рэс? — спросил Мик. И представил, как по выходным ходит к тёще (или правильнее к свекрови?)-волчице на блины. С мясом дикого кабана. — Не знаю. Ушла, когда я совсем самостоятельный стал. Сколько можно от отца и односельчан скрывать, что она почти не стареет? Ещё несколько лет я её в лесу встречал, а потом она сказала, что пойдёт в другие земли попытать счастья там, и больше я её не видел. А вскоре и сам ушёл — как холера началась, и никого у меня из родни не осталось. Но я плохо свою жизнь помню, Мик — очень много времени прошло. Только людей вспоминаю, к которым я периодически прибивался, и то урывками. — Так что же Громов? В какой эксперимент он тебя втянул в итоге? — решил вернуться к новейшей истории Урри. — В общем, условия были такие: они мне проводят какое-то особо тщательное исследование под наркозом, и затем я остаюсь жить в доме профессора ещё год. После окончания этого срока либо иду куда хочу, либо могу остаться у него или при институте. Ну или я ухожу прямо сейчас, но они тут же вызывают службу по отлову бродячих собак и милицию. — И ты не заподозрил подвоха? Исследование под наркозом — да на тебе же опыты ставить собирались! — Урри от его слов только за голову схватился. — Я старался об этом не думать, Микки, — охнул Рэс. — Надеялся, что живой и относительно здоровый оборотень полезнее для науки, чем не пойми что. Да и выбора у меня по большому счёту не было. Короче, что уж они там со мной делали, я так толком и не знаю — вроде как что-то в мозг вживили, — он постучал себе по темечку костяшками пальцев, — электронику какую-то. Но очнулся я тогда как будто бы таким же, каким и засыпал. Удивительное началось, когда профессор попросил меня обернуться. — Ты не смог?! — Ну почему же, — усмехнулся Рэс. — Смог, легко. Лаборатория-то теперь рядом с Кремлём расположена была, так что я без проблем. Обернулся. И сразу понял, почему Громов обещал, что я буду жить у него дома. Я стал собакой, Мик! Эрдельтерьером. — Бедный Рэс!.. — Мик поцеловал любовника и с нежностью погладил его по волосам. — Представляю, каково тебе было!.. — Когда до меня дошло, кем я стал, я чуть было не покусал Громова, хорошо вовремя одумался. А он, как и обещал, забрал меня к себе домой. И это, скажу я тебе, Микки, было лучшее, что случилось со мной с того момента как меня покинул мой Ганс… Потому что дома у профессора я жил хорошо. Когда хотел — по-человечески, а когда хотел — по-собачьи, но тоже шикарно. С полуголодной жизнью волка, который вынужден постоянно прятаться от людей, это ни в какое сравнение не идёт. Воспитанному породистому эрдельтерьеру с ошейником на шее опасаться за свою шкуру приходится не в пример меньше. Кроме того, у меня после операции появились некоторые полезные особенности, в собачьем, правда, только виде — я, если очень постараюсь, могу мелкие железяки на расстоянии двигать. Я так тебе замок в Теймере открыл, помнишь? А ещё могу предметы лапами нагревать. И охлаждать тоже. И замирать надолго, как богомол в засаде — это ты тоже видел. Так что, спустя год я сказал профессору, что хочу остаться у него — меня, по большому счёту всё устраивало. Громов только обрадовался — сказал, что его эксперимент по адаптации ликантропа прошёл успешно. История превращения дикого вервольфа в породистого домашнего человеко-пса была удивительна сама по себе. Но Мика в рассказе любовника больше всего заинтересовала одна деталь: — Ганс. Ты сказал: «Ганс», Рэс. Это твой немецкий фермер? — Да, Микки. Ганс был моим последним мужчиной до того, как я встретил тебя. — Подожди, но ты же говорил, что он был стар, а ты был волком — пас его скот! — воскликнул Урри. — Не может же быть такого… — Мик, я любил его, — перебил его Рэс. — Естественно, мы не были любовниками, он вообще не знал кто я. Но я любил его, Мик, очень! Так же, как тебя сейчас... — Я уже ревную тебя к твоим прошлым любовникам, Рэс! — увидев слишком острую его реакцию, попытался отшутиться Мик. — У тебя их наверное много было, за столько-то лет! Но Рэс юмора не понял. — Не ревнуй, Микки, — сказал он серьёзно. — Я ни разу не оставил своего возлюбленного, не предал его, не изменил. Не всегда судьба отводила нам много времени, но каждый раз, встретив своего человека, я оставался с ним до самого конца. И с тобой буду… Рэс печально вздохнул и спрятал лицо у Мика на плече. — Их было всего семнадцать человек, Микки. Ты — восемнадцатый. За много сотен лет только семнадцать. И всех их, Мик, я похоронил… — Рэс, я собираюсь жить долго, очень долго! — поспешил успокоить его Урри. — Не думай больше об этом, не надо! — Мой самый первый хозяин, Мик… — голос Рэса дрогнул, и Мик понял, что он едва сдерживает слёзы. — Он был рыцарем, из храмовников. Брат Бриан. Я встретил его, когда он возвращался из Святой земли. Я жил тогда в центральной Англии, в лесах Лестершира. Ночью обходил свою территорию и увидел лежащего на земле всадника, а рядом — коня. Видимо, рыцарь ещё не оправился от ран, полученных в походе, и при переходе через лес просто упал с лошади. Не то чтоб я бросался помогать всем встречным путникам, но его мне стало жаль. Я жил в чаще, у меня там была хижина — это позволяло мне время от времени принимать человеческий облик. В общем, я притащил рыцаря к себе и выходил. А потом, когда пришло время проводить его восвояси, открылся перед ним. Мик, это было чистое безумие — тамплиер в два счёта зарубил бы оборотня, как порождение сатаны! Но я чувствовал — ему можно верить. Бриан не убил меня, наоборот, сказал, что он мой должник и спросил, чем он может меня отблагодарить. А я… Я его поцеловал, Мик… в губы… Сам не понимал, почему мне так хочется прикасаться к нему. Я никогда ни с кем не целовался, не хотел быть вместе. А увидел его, и всё изменилось. — Поцеловать тамплиера? Это так же глупо и так же смело, как сообщить ему, что являешься оборотнем! — удивился Урри. — Ты хотел погибнуть от руки рыцаря, Рэс?! — Честно говоря, тогда я был готов даже к такому. Тебе, наверное, сложно представить это, Микки, но от него я принял бы всё, даже смерть. — Но он ведь ответил на твои чувства, да, Рэс? — Мик поцеловал его в губы — хотелось снова завалиться с любовником в постель, но и узнать, чем кончилась история — тоже. Мик чувствовал, что конец у неё грустный, и для него это оказалось неожиданно важным. — Ответил, — согласился, почему-то совсем не весело, Рэс. — А я его погубил. Я так виноват перед ним, Мик! — Погубил, почему? В том, что его Рэс ни в чем виноват быть не мог, Мик был уверен и так, но слова оборотня здорово напугали его. — Бриан нарушил обет — он ведь был монахом… Я склонил его к этому, Мик. — Рэс, если бы он не хотел… — Он очень переживал, Мик! Поначалу даже хотел исповедаться и принять любое наказание, которое назначит ему капитул. Я боялся, что он так и сделает, просил сохранить всё в тайне, и… раз за разом вводил его в грех. Мне нет оправдания, Микки! — Так этот Бриан остался с тобой? — Через неделю он всё же покинул меня, отправился в свою обитель. А я, обернувшись волком, всю дорогу бежал за его конём. Днём, конечно, показаться рядом со стенами замка я не смел, но каждую ночь был рядом — бродил вокруг и выл, звал его. — Ты не мог без него, да?.. — Мик скорбно сдвинул брови. Рэс сидел и глядел в пустоту. Бледный и взволнованный, он сжимал его руку мокрой ладонью. — Не мог… — сказал он тихо. — Я хотел, чтобы Бриан оставил орден. Навоевался, хватит. Мы бы поселились вместе в лесу, прожили бы как-нибудь… Идея с самого начала была провальной. Мик, как человек, понимал это прекрасно, но оборотень привык жить по-другому и мыслить другими категориями и, похоже, этого до конца не осознавал. Не имевший собственного имущества тамплиер, покинув орден, оказался бы без средств к существованию. Единственное, чему он был обучен — воевать, и так или иначе ему пришлось бы вернуться к этому занятию. А об открытой жизни с мужчиной, да ещё оборотнем — «порождением дьявола», говорить в любом случае не приходилось. — Он услышал меня, Микки, — тихо сказал Рэс. — Услышал, что я зову, и пришёл. С тех пор, уж не знаю, с какими ухищрениями, но почти каждую ночь он незаметно покидал обитель, чтобы мы могли любить друг друга в темноте ближайшего леса. Так продолжалось почти год… — А потом? — Потом? Потом его всё-таки выследили. Храмовники всегда бдили за моральным обликом своих братьев, и на такое тяжкое нарушение как содомский грех, никто не стал бы закрывать глаза. Бриана не спасла даже его слава умелого воина — он предстал перед судом капитула. — Я слышал, что на такое у них смотрели сквозь пальцы… — неуверенно возразил Урри. — Выходит, неправда?.. — В целом нет, — Рэс покачал головой. — Позднейшая пропаганда, призванная очернить могущественный орден и хоть как-то оправдать его разгром. Уличённый в нарушении обета целомудрия брат изгонялся из ордена. По крайней мере, если находились свидетели из числа братьев, готовые дать показания на суде. — Значит, его просто выгнали? — с надеждой спросил Мик. — В таких случаях изгнанием дело не заканчивалось, — Рэс прикрыл глаза. — Бриану грозило остаток жизни провести в кандалах, на хлебе и воде. — Уж лучше смерть!.. — прошептал пораженный Урри. — Не лучше, Микки, не лучше. — Рэс ненадолго замолчал. — В тот раз, когда нас поймали с поличным, он вступил в бой с братьями — они видели кто я, и Бриан бросился меня защищать. За связь с оборотнем и за то, что поднял оружие на своих, его ждала казнь. — Нет… Мик вдруг всем своим существом ощутил ужас. Не только тот, что должно быть испытывал его любовник, видя смерть дорогого человека, он на какие-то мгновения сам почувствовал себя этим рыцарем — чудом избежав гибели на поле боя, он должен был принять смерть дома, от братьев по оружию и вере. И он знал, что заслуживает её. Он нарушил обет, он предал своих, он не достоин жизни, но он не раскаивается. Он поступил бы так снова! Главное, чтобы его возлюбленный был жив. — Обвинений было много, Мик, в ереси в том числе. Я не знаю, что он наговорил на суде — его не пытали, но он мог и сам «закопать» себя. Всё это время, что мы были вместе, Бриан говорил, что он пропащий человек — он больше не верит в Бога, не видит в своей жизни смысла. Он любит вервольфа, и значит, дьявол уже погубил его душу. Он не мог простить себе этого и не мог оставить меня. — А ты, ты сам верил когда-нибудь? — спросил Мик, хотя ответ уже знал. — Нет. Я не видел того, чему учили святые отцы. И я точно знал, что никакого отношения не имею к нечистой силе. Мне было странно верить в то, во что верили люди, а у оборотней никакой своей религии не было. — Бриана казнили? Рэс молча опустил голову. — На площади перед обителью, — тяжело подбирая слова, начал Рэс, — сложили костёр. Мне удалось пробраться на крепостную стену — так Бриан мог бы до последнего видеть меня. К сожалению, это всё, что я мог для него сделать… Я стоял на самом краю, проверяя лапами предел своего равновесия. Как только его страдания закончатся, я собирался прыгнуть. Чтобы ни секунды не оставаться без него в этом мире… Чтобы забыть тот ужас, через который ему… нам… предстояло пройти. — Но ты жив, Рэс! — Мик теснее прижался к нему. — Выходит, оборотни могут выжить при падении с такой высоты? — Когда… солома загорелась… — дрожащим голосом сказал Рэс, — Бриан меня увидел… он понял… что я хочу сделать… В его глазах была такая боль, Мик! Он ведь хотел спасти меня… а я… Наверное, он решил, что… погубил меня, и… — Рэсси неожиданно улыбнулся. Сквозь слёзы, печально, но улыбнулся. — В то же мгновение он умер. — Он не мучился, — тихо сказал Мик. — А я не прыгнул. Потому что он меня спас. — Иди ко мне, любимый мой!.. Мик подхватил любовника на руки и понёс в комнату. Уложил на постель, подмял под себя и, обхватив ладонями его голову, внимательно посмотрел в глаза. — Я хочу, чтоб ты забыл всё, что причиняет тебе боль. Все прошлые потери, страх и лишения лесной жизни, клетку, всё, что было до нашей встречи. Я помогу тебе в этом, хорошо? — Рэс медленно моргнул. — Я хочу, чтобы ты забыл страдания и смерть этих семнадцати человек. Я хочу, чтобы со мной ты забыл их… — Я бы тоже хотел не вспоминать, Микки, — горько улыбнулся Рэс. — Я пытался, много раз пытался, — он ласково провёл подушечками пальцев по губам Мика. — Но я никогда не мог забыть… тебя.
