Наследница

Мимо медленно проплывали лондонские предместья, Хогвартс-экспресс несся вперед, оставляя далеко позади острые шпили городских крыш. Кассиопея Малфой, прислонившись лбом к прохладному стеклу, с тоской разглядывала унылые пейзажи. Настроение было таким же серым и плоским, как вид за окном. За стенкой раздавались голоса однокурсников – их натужный смех и пустая болтовня: кто где летом был, какие вещи прикупил к началу учебного года и кто с кем встречается. Каждый взрыв хохота отдавался в висках назойливой пульсацией. Кассиопея сидела в купе одна и намеревалась использовать последнюю возможность побыть в тишине перед прибытием в Хогвартс. Прикрыв глаза, она попыталась отгородиться от раздражающего шума, но ее собственные мысли были не лучше – острые, угнетающие и лишенные всякого утешения. Несмотря на формальный статус племянницы Люциусa Малфоя, Кассиопея с детства ощущала себя чужой среди общества. Чистокровные аристократы смотрели на нее свысока и с циничным любопытством, словно на диковинного зверя, и давно дали понять: ей не место среди них. Ее удел – где-то на обочине, в тени сомнительного прошлого собственной матери. Аделис Малфой считалась пропавшей без вести уже много лет. Поговаривали, что в разгар Магической войны она предала свою семью, бросила новорожденную дочь на попечение брата и бежала с неизвестным волшебником. Не самая лучшая репутация для рожденной в светском обществе. Кассиопея совсем не помнила ее и со временем утратила веру в то, что ее мать может быть жива и когда-нибудь за ней вернется. Сложно не потерять надежду, когда все вокруг – от надменных тетушек до взглядов на званых ужинах – безмолвно, но недвусмысленно твердят: ты – дочь предательницы. Ты – пятно на репутации семьи. Твое существование – снисхождение. Но если о матери ходили хоть какие-то слухи, то о своем отце Кассиопея не знала ровным счетом ничего. Был ли он жив? Волшебник ли он? Знает ли о ее существовании? Единственное, что она могла сказать о нем с уверенностью – это то, что он обладал упрямым характером и темными волосами, которые она унаследовала. И эта неизвестность, это зияющее отсутствие корней, было клеймом – возможно, даже более горьким, чем первое. Неизвестность не давала ни мифа для оправдания, ни надежды для утешения. Была лишь пустота. И это Кассиопея несла с высоко поднятой головой, отчаянно прячась за непробиваемой маской холодного равнодушия. Слизерин, как подобает, был разделен на невидимые, но прочные иерархии. Большинство студентов принадлежали к древним аристократическим родам, чья чистота крови была их главной добродетелью. Они кучковались в замкнутые группы, редко допуская в свой круг «избранных» кого-либо со стороны. Меньшинство же составляли те, кто был предоставлен сам себе. С ними не связывались, пока они соблюдали неписаные правила. Лишь изредка можно было увидеть слизеринцев, державшихся обособленными парами или, что было и вовсе редкостью, нашедших общий язык с учениками других факультетов. Студенты со всего Хогвартса сторонились Малфой – и дело было не только в одиозной фамилии. Если раньше за ней шел настороженный шепот из-за родства с Люциусом, то после злополучного инцидента, получившего широкую огласку в прошлом году, страх стал адресным. Боялись уже не ее фамилии, а ее самой. И хотя шумиха вокруг племянницы Малфоя поутихла за лето, девушка продолжала ловить на себе взгляды: одни – пристальные и прилипчивые, другие – поспешно отведенные. Кассиопея встречала их с демонстративным безразличием. Эти вздохи и сплетни она находила до смешного театральными. Страх – примитивным, осуждение – поверхностным. Они видели лишь тень ее имени, плод воображения желтой прессы, но не ее саму. И в этом заключалось самое неоспоримое доказательство их глупости. Девушка раздраженно фыркнула. Резко стянув с плеча сумку, она уже готова была швырнуть ее на сиденье, как вдруг заметила торчащий из-под застежки уголок в кожаном переплете. В ту же секунду Малфой замерла, а движения стали осторожными, почти благоговейными. Пальцы, только что с силой сжимавшие ремень, ласково коснулись шершавой поверхности обложки. Серые глаза живо блеснули в полумраке. Словно отгораживаясь от всего окружающего мира, Кассиопея раскрыла книгу, и ее взгляд упал на первые строки предисловия: «Дорогой читатель, Ты держишь в руках не просто книгу – это ключ к пониманию фундаментальных законов волшебства, рожденного в ту эпоху, когда магия не делилась на "светлую" и "темную", а волшебники были творцами, свободными от чужих ограничений. Магия едина в своей основе. Это энергия, пронизывающая мироздание, и материя, возникающая из ее преобразований. То, что называют "темной магией" – не есть абсолютное зло, а глубокое постижение изначальной природы магических сил. Это искусство не просто направлять энергию по установленным правилам, но чувствовать ее суть и вступать с ней в диалог. На этих страницах ты откроешь, как энергия, порожденная даже страхом или болью, способна открывать пути, недоступные традиционной магии. Но оставайся бдительным: тот, кто стремится управлять ею, принимает на себя величайшую ответственность. Ибо истинная магия не прощает невежества и требует полной ясности сознания. Выбор за тобой: отложи книгу и останься в неведении – или начни читать и узнай, о чем умалчивают учебники и великие учителя. И помни – тот, кто боится заглянуть в глубину, никогда не постигнет истинной природы магии...» Слабая улыбка тронула губы девушки. Темная магия не пугала Малфой. Для нее это было магическое искусство, незаслуженно оклеветанное и обделенное вниманием из-за трусости и предрассудков ограниченных умов. Кассиопея видела в этой силе не хаос, а огромный, упорядоченный потенциал – тот, что устрашает тех, кому он неподвластен, и открывает свои секреты тем, кто не боится их познать. Где-то в глубине души девушка чувствовала с этой магией особую связь, точнее – смутное родство. Неясное ощущение, будто отголосок чего-то давно пережитого, но так и не понятого до конца. В этот момент поезд резко дернулся. От неожиданности Кассиопея едва не выронила фолиант и больно ударилась головой о верхнюю полку, с которой чудом не посыпались чемоданы – мысленно проклиная того бездаря, что укладывал ее багаж. Лампы в вагоне часто заморгали. Снаружи донесся нарастающий, скрежещущий визг тормозов, и в воздухе повис запах раскаленного металла. Хогвартс-экспресс сбрасывал скорость с пугающей резкостью. Свет дрогнул в последний раз и погас, в миг погрузив во мрак весь вагонный состав. За плотной стеной ливня виднелись смутные очертания леса – темного, неистового, будто ополчившегося на заблудившийся поезд. До Хогвартса оставались еще долгие мили, и это осознание вызвало в Кассиопее новую волну досады. Размышления о причине внезапной остановки были грубо прерваны движением за стеклом – что-то скользкое и быстрое мелькнуло в кромешной тьме, скользнув вдоль вагона. В ту же секунду коридор огласили визги и приглушенные вопли. Пальцы девушки рефлекторно сомкнулись на палочке, суставы побелели от напряжения. Малфой выглянула в проход, и свет Люмоса отбросил на стены вагона неровные, изломанные тени. Из соседних купе высовывались любопытные головы, но никто не решался выйти. И тогда донесся гул – низкий, нарастающий, слишком реальный, чтобы быть игрой воображения. Холодная волна страха пробежала по спине, но ее тут же вытеснила злость – на этих истеричных болванов, на дурацкую ситуацию, на предательскую дрожь в собственных коленях. Шли минуты, а объяснений все не было. Хогвартс-экспресс по-прежнему стоял, беззащитный перед хлестким дождем и завываниями ветра. Студенты перешептывались, бросая тревожные взгляды в темноту. Малфой мысленно критиковала их за пассивность. Эти люди всегда ждали, пока кто-то придет и все исправит. Стиснув зубы, девушка сделала неуверенный шаг вперед. Ее решение выйти было продиктовано не храбростью, а невыносимостью ожидания – оставаться в неведении было столь же страшно, как встретить угрозу лицом к лицу. Продолжая убеждать себя в том, что это всего лишь технические неполадки, Кассиопея стала осторожно продвигаться к носу поезда. Постепенно встревоженные голоса стихли, и внезапно наступившая тишина показалась зловещей. Сердце гулко билось, подступая к самому горлу, а колени предательски подкашивались. И тогда из темноты прямо на Малфой выскочила высокая тень. Девушка среагировала быстрее, чем успела подумать – острие ее волшебной палочки ткнулось в сторону противника. К несчастью, тот оказался проворнее, а Малфой едва ли могла похвастаться ловкостью. Парень в гриффиндорской форме быстро перехватил руку слизеринки, не дав той даже секунды воспользоваться магией. Тусклый свет брызнул на его лицо, выхватил из темноты веснушчатый нос, зеленые глаза и спадающие на лоб рыжие пряди. Сердце теперь колотилось не только от страха, но и от ярости. Эта неудача полоснула по ее самолюбию. Однако прежде, чем кто-то из студентов успел раскрыть рот, за их спинами с противным лязгом раздался металлический скрежет. Вырвавшись из хватки гриффиндорца, Кассиопея обернулась на звук, осветив проход волшебной палочкой. Тонкая ледяная корка сверху донизу покрыла дверь, ведущую в соседний вагон, и продолжала разрастаться. За окном нечто бесформенное скользнуло вдоль стекла, оставив за собой мутный след инея. Ручка двери затряслась сама по себе – будто невидимая рука схватила ее с другой стороны – и заскрипела от натуги, вращаясь. Мороз пробежал по коже. От страха Кассиопея не могла пошевелиться. Палочка в ее руке мелко задрожала, из рта вырвалось легкое облачко пара. В этот же миг тонкий лед треснул и лопнул со звуком разбившегося стекла, разлетевшись на осколки. Дверь перед студентами резко распахнулась и на пороге появился дементор. Зловонный холод тут же ударил девушке в лицо, проник в ноздри, в легкие – затрудняя дыхание. Пальцы одеревенели, и палочка ударилась о пол с глухим стуком. Кассиопея осела на колени не в силах ни вдохнуть, ни вскрикнуть, ни заплакать. Где-то рядом раздался возглас, но звук доносился издалека, будто из-под воды. Раз. Зрение помутнело. Два. Иссохшая костлявая рука тянется к ее лицу. Три. Темнота окутала ее со всех сторон, заглушив посторонние звуки. Всепоглощающая. Беспощадная. Будто само пространство вокруг растворилось, оставив леденящую пустоту. Не за что зацепиться ни мыслью, ни взглядом, ни криком. Дышать становилось все труднее. Каждый вдох – глоток ледяной воды. Резкий запах гари въедается под кожу. Ладонь начинает жечь, точно руку сунули в раскаленные угли. Коридор впереди возникает внезапно – размытые очертания вдруг обретают форму. Стены – обугленные, покосившиеся балки. Потолок – провалившиеся перекрытия, зияющие пустотой. Ветер – холодный, пронизывающий, пробирающий до костей. Кровь под ногами – живая, теплая, хлюпает и утекает в щели треснувших половиц. Шаг. Еще шаг. Доски скрипят от натуги. Громко. Будто предупреждают. Слуха касается неясный звук – то ли дыхание, то ли шипение, то ли всхлип. За дверью в конце коридора. Она приоткрыта ровно настолько, чтобы понять – там что-то есть. Ровно настолько, чтобы нельзя было увидеть – что именно. Не силуэт. Не предмет. Только присутствие. «Вспомни...» Пол под ногами прогибается и проваливается. Но падения нет. Только холод. Тишина. И надтреснутый покой. В следующее мгновение яркий свет ослепил и отозвался болезненной резью в глазах. Голова раскалывалась, виски пульсировали, а тело ломило так, будто по нему прошлась стая буйнорогов. Правая рука болела и отказывалась подчиняться – Кассиопея едва могла пошевелить ей. Прикосновение сухой ладони к горячему лбу было неожиданным, но успокаивающим. Чья-то тень накрыла ее спасительным куполом. Сделав над собой усилие, Малфой приподнялась на локтях и, щурясь, приоткрыла глаза. Она лежала на кушетке в купе, а над ней склонился незнакомый мужчина. Его медово-карие глаза смотрели с неожиданной теплотой, контрастируя с его изможденным обликом. Тусклые волосы были небрежно взлохмачены – как будто незнакомец еще совсем недавно спал. Под глазами лежали тени, которые, казалось, давно не покидали своего места. Через все нездорового оттенка лицо мужчины тянулись рваные шрамы разной глубины и размеров. Цепкий взгляд юной Малфой отметил и потрепанного вида воротничок старой рубашки, отглаженный с тщательной бережливостью, и далеко не новый ветхий плащик грязного болотного оттенка, спадающий с одного плеча. Внешний вид у незнакомца был, как у глубоко уставшего от жизни человека, хотя, на первый взгляд, ему нельзя было дать и сорока лет. Убедившись, что девушка пришла в сознание, мужчина поспешил подняться и со словами, что дойдет до машиниста, вышел из купе. Свесив ноги на одну сторону, Кассиопея аккуратно села и огляделась, пытаясь осознать, где находится. Перед глазами мелькали черные точки. Голова была тяжелой, мысли – вязкими, словно пропитанными дурманящим зельем. «Как я здесь оказалась?» – пронеслось в голове. – Тебя принесли, – раздался смутно знакомый голос, грубый и лишенный всякого сочувствия. Кассиопея с досадой осознала, что произнесла вопрос вслух. Она с удивлением обнаружила, что находится не в своем купе, а в окружении знаменитого гриффиндорского трио. Великолепно. Просто великолепно. – Кажется, ты свалилась в коридоре без чувств, – добавил кто-то, и в его голосе слышалась скорее досада, чем беспокойство. Малфой медленно подняла глаза, чувствуя, как волна раздражения смывает остатки слабости. Напротив, на противоположной скамье, сидела Гермиона Грейнджер, настороженно посматривающая на нее. Рон Уизли, откинувшись на спинку сиденья, наблюдал за Малфой с плохо скрываемым недоверием. В проходе, устало прислонившись к дверному косяку, стоял бледный Гарри Поттер. На противоположной скамье сидела Гермиона Грейнджер и смотрела на слизеринку с настороженным, изучающим взглядом. Рон Уизли, откинувшись на спинку сиденья, наблюдал за Малфой с плохо скрываемым недоверием и явным нежеланием находиться в одном помещении. В проходе, устало прислонившись к дверному косяку, стоял бледный Гарри Поттер. Вид у него был такой, будто он только что сам столкнулся с призраком. – После встречи с дементором, – пояснил Поттер, словно отвечая на невысказанный вопрос слизеринки. Его голос звучал ровно, но в глубине глаз таилась усталая тревога. – Как и я... – Последнюю фразу парень пробормотал уже себе под нос, потирая ушибленный висок. Кассиопея ощутила неприятный холодок внутри. Дементоры. Вот что это было. Но вместо благодарности ее переполнило жгучее унижение. Она медленно перевела взгляд с одного третьекурсника на другого, и ее лицо на мгновение брезгливо скривилось. Несмотря на все «заслуги» этих троих, сейчас девушка чувствовала себя так, будто ее по ошибке посадили за стол к младшекурсникам – пережить можно, но приятного мало. Постепенно приходя в чувства, Кассиопея блуждающим взглядом посмотрела в окно – за которым уже мелькали силуэты проносящихся мимо окрестностей. Поезд набрал скорость и продолжал путь, будто ничего не произошло. Постепенно приходя в чувства, Малфой блуждающим взглядом посмотрела в окно – за которым уже мелькали силуэты проносящихся мимо окрестностей. Поезд набрал скорость и продолжал путь, будто ничего не произошло. Грейнджер робко взглянула на слизеринку и указала на лоб: – У тебя тут… Кассиопея дотронулась рукой до пульсирующей ранки чуть выше лба и увидела на пальцах кровь. Ее лицо не дрогнуло, но взгляд стал холоднее. Дверь купе резко распахнулась, с громким хлопком ударившись о стену. В проходе замерли трое слизеринцев во главе с Драко Малфоем. Его серые глаза светились злым торжеством, а тонкие губы изогнулись в ядовитой ухмылке, которую он, видимо, считал устрашающей. Драко даже не заметил Кассиопею в углу – все его внимание сразу оказалось приковано к Поттеру. – Так-так-так, – протянул Малфой в предвкушении. – Ходят слухи, Поттер, что ты упал в обморок. Неужели наш Мальчик-который-выжил боится темноты? Сопровождавшие его слизеринцы – Крэбб и Гойл, разразились противным хохотом. Стадный инстинкт в его самой убогой форме. Кассиопея сжала губы, чувствуя, как нарастает напряжение. Какой примитивный спектакль. Она видела дементоров. Чувствовала их ледяное дыхание, высасывающее жизнь. И почему-то Драко решил, что это повод для его глупых насмешек. В позе Малфоя, в том, как он смотрел, как презрительно задирал подбородок, в каждом жесте – во всем сквозила дешевая карикатура на его отца. Когда-то девушка знала другого Драко – мальчика, что тайком выхаживал раненую сову в оранжерее, чьи руки дрожали после каждого «воспитательного» разговора с Люциусом. Того Драко она не видела уже давно. В Хогвартсе, в Малфой-мэноре, на глазах у всех он становился таким – наглым, бесчувственным и высокомерным. И Кассиопея с горькой досадой наблюдала за этими изменениями – предательством мальчика, которого она помнила. Словно уловив её мысли, Малфой бросил беглый взгляд в сторону и застыл, увидев Кассиопею. Его надменная ухмылка дрогнула, сменившись на мгновение чем-то неуверенным, почти уязвимым. Настолько знакомым, что у девушки невольно перехватило дыхание. Но она быстро взяла себя в руки. – Кажется, вагон слизеринцев находится в другой части поезда, – ее голос прозвучал ровно, холодно, но в нем слышалась усталость. Драко скривил губы в знакомой гримасе – как делал всегда, когда хотел выразить недовольство – и небрежно бросил: – Я не обязан отчитываться перед кем-то вроде тебя, – выпалил он, и его голос дрогнул. Слабость, которую Кассиопея тут же заметила, но на этот раз без язвительного удовлетворения. Она не ответила, лишь чуть заметно сжала губы. И в этом молчании таилось не презрение, а усталая обида, затаившаяся в глубине холодных глаз. – Разве вы не должны готовиться к высадке? – раздался из-за спины Драко строгий, незнакомый голос. Малфой нарочито медленно обернулся. С его языка была готова сорваться очередная высокомерная реплика, но она мгновенно исчезла, сменившись маской почтительного безразличия на лице. Кассиопея с едкой усмешкой отметила, как Крэбб и Гойл буквально съежились и отступили за спину своего «лидера». – Вы что, не расслышали? Марш в купе, не то доложу о ваших похождениях старостам! – Девушка удивилась тому, насколько металлически-жестким мог быть голос этого человека, так сильно контрастируя с его внешностью – он выглядел скорее уставшим библиотекарем, чем грозным преподавателем. Драко фыркнул – фальшиво, демонстративно, – скривил привычную гримасу и кивнул своим приспешникам: – Уходим. Его уход был менее грациозен, чем приход. Кассиопея едва заметно вздохнула, провожая кузена взглядом, в котором плескалась странная смесь злости, досады и... жалости. Это мгновенное смягчение не укрылось от незнакомца. Ее беспокойство, мелькнувшее в глазах, он уловил, но истолковал по-своему. – Вам лучше? – Добродушно улыбнулся мужчина, пытаясь сменить тему. Его улыбка получилась натянутой. – Если вас что-то еще беспокоит, можете взять со стола шоколад. От него должно полегчать. Малфой отрицательно мотнула головой, все еще погруженная в тяжелые мысли о Драко. Шоколад? Сейчас он вызывал у нее легкую тошноту. Ей требовалось не утешение, а одиночество. – Все в порядке, сэр. Спасибо за все, но мне уже пора, – ответила она машинально, с той ледяной отстраненностью, которой годами учили в Малфой-мэноре. – Хм… Да, конечно. Разумеется... – профессор почему-то замешкался, суетливо посторонился, чтобы дать ей пройти, но его взгляд не отрывался от нее. Кассиопее вдруг отчаянно захотелось исчезнуть – лишь бы не видеть этого пристального, почти болезненного интереса в его глазах. В нем было что-то тяжелое, неуместное. Неотрывно следя за ней в узком проходе, незнакомец внезапно протянул руку: – Римус Люпин, профессор Защиты от Темных Искусств, – торопливо проговорил он, едва девушка отвернулась, – совсем забыл представиться. Прошу простить мои манеры, мисс... Голос его дрожал странным, нездоровым волнением, от которого по спине пробежали мурашки. Что этому человеку от нее нужно? Но годы светского воспитания взяли верх. Слизеринка заставила себя вежливо, хотя и без теплоты, улыбнуться и на мгновение коснулась его ладони. Кожа оказалась влажной и липкой, пальцы нервно подрагивали. Прикосновение было неприятным, и Кассиопее стоило усилий не состроить гримасу отвращения. – ...Малфой, – закончила она, намеренно делая крошечную, но ощутимую паузу, давая фамилии прозвучать со всей ее тяжестью. – Кассиопея Малфой. Девушка поймала на себе его взгляд – в нем мелькнуло что-то сложное, узнавание, смешанное с внезапной настороженностью. Отлично. Пусть знает, с кем имеет дело. И пусть это знание заставит его держать дистанцию.