Наследница

В Большом зале царил оглушительный хаос. Со всех сторон доносились гул голосов, смех и говор. Кассиопея сидела на самом краю стола Слизерина, отгородившись от всех, и с холодным безразличием наблюдала за этим ярмарочным столпотворением. Ее присутствие было едва заметно – застывшая фигура в море суеты. Тысячи свечей, подвешенных в воздухе над головами, заливали все пространство навязчивым желтым светом, который резал глаза. Школьники всех факультетов выстраивались вдоль стен, метались между столами, сталкивались, восклицали – суетливое, бесполезное движение, не имеющее никакого смысла. Малфой отрешенно разглядывала стрелки огромных часов, мысленно возвращаясь к тому, что произошло в поезде. Память выдавала обрывистые, чужие кадры, будто это было с кем-то другим: вот она вышла в коридор, движимая раздражением на дурацкую остановку, а дальше – внезапный провал. Запомнились только леденящий холод, мерзкий привкус пепла на языке и удушающий запах тления – словно из открытой могилы. Микстура мадам Помфри притупила физический дискомфорт, но слабость и легкое головокружение остались. Вид ломящихся от еды столов был отвратителен – от множества сладостей, сытной еды и напитков воротило. Девушка не испытывала голода и не понимала, как можно есть после случившегося. К ней никто не подходил – она излучала такое ледяное безразличие, что даже самые настойчивые слизеринцы предпочитали держаться подальше. И ей не требовалось их притворное участие – от одной мысли об этом начинало тошнить сильнее, чем от дементора. Но больше всего раздражала не собственная слабость, а нестыковки. Дементор. В поезде. Зачем? И почему среди пострадавших оказалась именно она? Случайно Кассиопея поймала на себе взгляд Поттера и с отвращением на лице отвернулась. В его глазах читалось нечто – возможно, похожее на понимание. В ее душе оно отозвалось глухой яростью. Сочувствие гриффиндорца было ей так же не нужно, как и все остальное. Малфой не нуждалась в том, чтобы ее понимали. Ей было нужно лишь одно – разобраться, почему это коснулось ее, и убедиться, что больше это никогда не повторится. Рядом прозвенел нарочито-игривый девичий смех, заставив Кассиопею с неохотой вынырнуть из своих мыслей. Гвендолин Трэверс, стоя в центре кучки старшекурсников, заливисто хохотала, прекрасно осознавая, что приковывает к себе всеобщее внимание. Да, она была до одури красива. Идеальные черты лица, кожа, сияющая как фарфор, и яркие янтарные глаза, которые, казалось, видели всех насквозь. Пухлые губы, подкрашенные алой помадой, и медно-каштановые волосы, ниспадающие водопадом по плечам – все в ней было тщательно продумано, чтобы вызывать восхищение и зависть. Единственная дочь богатых и влиятельных родителей, привыкшая получать все, чего пожелает. Их взаимная неприязнь вспыхнула мгновенно, едва они познакомились. Гвендолин, с ее ядовитой улыбкой и холодным высокомерием, сразу определила Кассиопею в категорию «недостойных». Недокровка. Таким прозвищем окрестила ее Трэверс. Недостаточно чистокровная. Недостаточно благородная. Недостаточно Малфой... Когда-то эти слова обжигали, провоцировали вступать в спор и доказать обратное. Теперь же они просто висели в воздухе, как выцветшая надпись на стене – узнаваемые, но уже неспособные навредить. Рядом с Гвендолин стояла миниатюрная девушка – Дафна Гринграсс. Безупречно уложенные светлые волосы, мягкая, отработанная до автоматизма улыбка, идеальная осанка – все это тщательно скрывало ее непокорную и гордую натуру. Которая то и дело порывалась наружу, несмотря на всю строгость, вбитую в нее годами безупречного воспитания. Мягкость ее облика резко контрастировала с ослепительной, почти агрессивной яркостью Трэверс, и на ее фоне Гринграсс казалась блеклой тенью. Однако Кассиопея точно знала – за этой внешней хрупкостью скрывался стальной стержень. По твердости характера Дафна едва ли уступала своей надменной подруге. Иронично, но в Хогвартс на первый курс Малфой ехала именно с Гринграсс. Они встретились в единственном купе, оставшемся свободным, и несколько часов провели в натянутой, но вежливой беседе. Тогда Кассиопея, к своему собственному удивлению, позволила себе слабость – надежду. У девушек действительно было что-то общее: строгие, разочарованные родители, воспитатели, вечно сравнивающие их с более «удачными» детьми. Неписаные правила, по которым они были обязаны жить. И полное отсутствие права на собственный выбор. Выбор. Это слово было запретным. А потому – таким желанным. Но хрупкая надежда рассыпалась в прах почти сразу после начала учебы, когда Дафна безоговорочно приняла правила игры и присоединилась к Гвендолин Трэверс. Гринграсс с детства учили становиться на сторону сильнейших, а не противостоять им. И Кассиопея, со всей своей неудобной, колючей сущностью и сомнительной репутацией, сильнейшей не была. С тех пор их пути окончательно разошлись. Малфой поймала короткий, ничего не значащий взгляд Дафны и тут же отвела глаза, сделав вид, что не заметила. Не было в этом ни злости, ни обиды – лишь холодное, привычное разочарование. Еще одно доказательство, что доверять нельзя никому. Особенно тем, кто понимает тебя лучше других. Мельком Малфой осмотрела преподавательский состав. Среди новых лиц она отметила только уже знакомого профессора Люпина, и напряжение в ее плечах ослабло. Казалось, с появлением Поттера в Хогвартсе учителя стали меняться с подозрительной частотой, а Кассиопея терпеть не могла неожиданностей. Особенно в год, когда ей предстояло сдавать С.О.В. – экзамены, которые могли определить ее будущее. К своему легкому недоумению, среди преподавателей Малфой вдруг заметила Хагрида. Лично к нему она ничего не имела – он всегда был скорее безобидным великаном, чем угрозой. Но видеть его за учительским столом? Это было... нелепо. Слава Салазару, он хотя бы не преподает Защиту от Темных Искусств. Иначе провал на экзамене был бы гарантирован. Взгляд ее почти машинально выхватил в толпе профессора Снейпа. Тот, как всегда, был облачен в черное, а его лицо застыло в привычной маске презрения ко всему происходящему. Уголки губ Кассиопеи дрогнули в невольной полуулыбке. Мало кто в Хогвартсе понимал его гениальность, спрятанную за язвительностью и строгостью. Зельеварение было одной из немногих дисциплин, где ценился не блеск, а точность, не эмоции, а расчет. И хотя профессор и был всегда ужасно требователен, его предмет был одной из любимых дисциплин Малфой. Но вот в Зале появился Дамблдор, и студенты с неохотой, словно стадо, послушное невидимому пастуху, начали расходиться по местам. Кассиопея с заметным нетерпением наблюдала за этой суетой. Ей хотелось, чтобы это собрание поскорее закончилось – у нее были куда более важные дела, требующие уединения и тишины. Когда все уселись, директор сделал широкий жест рукой, и огромные двери, сопровождаемые тихим поскрипыванием, распахнулись. Две дюжины совсем еще юных волшебников, семеня за профессором Макгонагалл, прошли в центр Зала. Не скрывая скуки на лице, Малфой холодным, оценивающим взглядом следила за тем, как новоиспеченные первокурсники выстраиваются в неровную цепочку у подножия возвышения. Мысленно она уже распределяла их по категориям: будущие выскочки-гриффиндорцы, зануды-пуффендуйцы, зазнайки-когтевранцы и, конечно, те несколько несчастных душ, что попытаются доказать свою принадлежность к Слизерину. Ее взгляд скользнул по лицам преподавателей, застывшим в ожидании. Вся эта театральность была такой же утомительной, как и ежегодные напутственные речи Дамблдора. Девушка подавила зевок, чувствуя, как тяжесть предстоящего учебного года уже начинает давить на плечи. Одна из первокурсниц, немного отбившись от остальных, привлекла внимание Кассиопеи. Маленькая белокурая девочка с широкими испуганными глазами, вжимая голову в плечи, боязливо озиралась. В этих чертах Малфой с легким уколом раздражения узнала ту самую женщину из Косого переулка – и ее дочь, чей слишком честный взгляд все еще вызывал неприятный осадок. Широким шагом, шелестя подолом изумрудной мантии, Макгонагалл поднялась по ступеням и водрузила на табурет Распределяющую Шляпу. Церемония пошла своим чередом: выкрикивались имена, Шляпа выносила вердикты, и новые ученики, облегченно или с трепетом, расходились по столам своих факультетов. Кассиопея наблюдала за этим с отстраненным безразличием, изредка позволяя себе скептическую усмешку при особо глупом или тщедушном кандидате. Наконец профессор Трансфигурации добралась до последней фамилии в списке: – Фоули Эмма! Маленькая светловолосая девочка, оставшаяся стоять последней у всех на виду, робко прошла вперед. Ее пальцы нещадно мусолили край мантии, а шаги были такими неуверенными, будто она шла на эшафот. С трудом взобравшись на высокий табурет, первокурсница оказалась совсем потерянной под сотнями любопытных взглядов. Огромная Шляпа сползла ей на нос, почти скрыв от испуганных глаз весь зал. Кассиопея наблюдала за всей этой унизительной пантомимой с высокомерным презрением, едва скрывая зевоту. Какая жалкая картина. Это нежное и хрупкое создание явно было предназначено для Хаффлпаффа – чтобы тихо сидеть в углу и перебирать травы. Или, в крайнем случае, для Рейвенкло – день и ночь корпеть над книгами, никому не мешая. Наступила пауза. Шляпа замерла, будто что-то обдумывая. Малфой, обычно равнодушная к такому зрелищу, на мгновение выпрямилась. Интересно, куда же ты отправишься, маленькая мышь? Когда прозвучал вердикт – «Слизерин!» – Кассиопея вскинула брови от удивления. Нелепая ошибка. Ее раздавят холодное высокомерие слизеринских аристократов, их ядовитые насмешки и безжалостная иерархия. Она не протянет здесь и недели. Девочка побледнела так, будто ей только что вынесли смертный приговор, и поплелась к столу Слизерина на ватных ногах. Малфой следила за этим, не меняя выражения лица, лишь пальцы ее чуть заметно постукивали по столу в такт сдержанным, почти издевательским аплодисментам однокурсников. Новоиспеченная слизеринка, крадучись, прошла к самому концу стола, склонив голову так низко, точно боялась ненароком пересечься с кем-нибудь взглядом. Неловко присев на единственное свободное место – рядом с Кассиопеей, она начала опасливо озираться. Малфой насмешливо фыркнула. Разумеется, попасть на Слизерин, о котором ходит столь дурная слава, – жутковато. Но все же здесь не только отъявленных убийц и злодеев обучают. Однако все то время, пока директор проговаривал напутственную речь, маленькая Фоули беспрестанно ерзала на своем месте, заставляя скатерть дрожать. Этот постоянный шевелящийся комок нервов начинал действовать на нервы куда сильнее, чем любая речь Дамблдора. Кассиопея сжала кулаки под столом – она терпеть не могла, когда ее пространство нарушали. Когда терпение девушки достигло предела, Малфйо резко сунула руку под стол. В одно быстрое движение она схватила и дернула ладошку юной Фоули, заставив ту от ужаса замереть на месте, и резко прошипела: – Прекрати вертеться! Из-за тебя весь стол ходуном ходит. Всего на мгновение Кассиопея встретилась с круглыми испуганными синими глазами и, сморщившись, отвернулась. Глупо. Жалко. Совершенно невыносимо. Но к ее удивлению, Фоули даже не попыталась вырваться. Напротив, девочка лишь сильнее сжала ее длинные холодные пальцы, будто найдя в этом грубом жесте неожиданную опору. Малфой почувствовала, как ее руку сдавили маленькие, теплые ладошки, и что-то внутри задрожало – нечто странное и неприятное. До окончания церемонии Кассиопея несколько раз порывалась высвободиться, делая резкие движения под столом. Но каждый раз, когда ее пальцы ослабляли хватку, маленькая ручка снова цеплялась за них с упрямой доверчивостью. И хотя Малфой старательно пыталась вникнуть в смысл слов, произносимых преподавателями, тот неуловимо ускользал от нее. Все ее внимание было приковано к этому дурацкому, теплому прикосновению, которое она, несмотря ни на что... терпела. Мысли Кассиопеи представляли собой хаотичную смесь раздражения, недоумения и подавленной досады. Но почему-то она так и не смогла оттолкнуть ее окончательно. Наконец настало время, когда учеников было пора отпустить по комнатам. Малфой уже почти приготовилась уходить, как объявили о церемонии назначения старост. Какое идиотское промедление. Будучи пятикурсницей, она осталась пригвожденной к месту, глядя, как младшекурсники толпами повалили к выходу. Очередная бессмысленная формальность. Когда Дамблдор начал подзывать к себе по два человека от каждого факультета, по рядам слизеринцев побежали шепотки. Кассиопея лишь презрительно поджала губы. Как будто это так важно. Старосты – всего лишь прислуга с бляшками. Первым от пятого курса Слизерина назначили Грэхема Монтегю. Темноглазый брюнет с орлиным профилем поднялся с места с таким видом, будто миру явили нового мессию. «Ну конечно, кто же еще,» – мысленно фыркнула Кассиопея, наблюдая, как он поправляет мантию под одобрительный гул однокурсников. – «Идеальный слизеринец – амбициозный, успешный и невыносимо самодовольный.» Его назначение и впрямь не было удивительным. Монтегю демонстрировал прекрасные навыки, знания и отметки – одни из лучших на факультете. Парень с торжественным блеском в глазах принял значок старосты и встал в один ряд с остальными. Девушка уже готовилась вновь погрузиться в свои мысли, как вдруг услышала собственное имя: – Кассиопея Малфой. На секунду в Зале повисла тишина, такая гнетущая, что можно было услышать треск свечей. Даже слизеринцы перестали перешептываться. Кассиопея замерла, ощущая на себе десятки удивленных и оценивающих взглядов. Это какая-то ошибка. Шутка. Провокация. Малфой поднялась. Медленно, сохраняя на лице маску холодного безразличия. Но внутри все закипало от ярости. Зачем? Чтобы она тратила свое время на разборки первокурсников? Следила за дисциплиной тех, кого терпеть не может? Выслушивала жалобы тех, кого презирает? Проходя между столами, Кассиопея чувствовала, как на нее смотрят. Одни – с откровенной злобой, другие – с ядовитыми усмешками. «Смотрите, Недокровка получила значок. Наверное, дядюшка Люциус похлопотал,» – будто бы слышала она их мысленные комментарии. Другого объяснения тому, почему старостой Слизерина оказалась назначена девушка, которую в прошлом году едва не исключили из Хогвартса, Кассиопея найти не могла. Это насмешка. Утонченное наказание. Показать всем, что даже такую, как она, можно «исправить». Приняв значок из рук Макгонагалл, Кассиопея едва кивнула, сжимая металл так, что его острые края впились в ладонь. Еще одно клеймо. Еще одна обязанность, навязанная против воли. Встав в один ряд с другими старостами, Малфой механически повторяла за ними движения: легкий наклон головы, сдержанная улыбка... Ее тело играло свою роль, в то время как мысли метались в клетке из ярости и отвращения. Она вновь ощутила себя куклой в накрахмаленных кружевах – безупречной снаружи, с пустотой внутри, чьи нити намертво впились в плоть. С детства привыкшая быть разменной монетой в играх Люциуса Малфоя. Эти торжественные взгляды преподавателей, эти аплодисменты – все это предназначалось не ей. Они были для призрака – для идеальной наследницы древнего рода, которой она должна была быть. Не для той, кем была на самом деле. Каждый день ее жизни был тщательно отрепетированным представлением. Правильные слова. Безупречные жесты. Холодная улыбка, за которой скрывалось все, что не имело права на существование в этом мире правил и традиций. Но разве у нее был выбор? Ее пальцы сомкнулись на холодном металле значка чуть крепче. Нет. Не было. Но если уж быть марионеткой, то дергать за ниточки она научится сама. – Поприветствуем старост факультета Слизерин! – прокатился по Залу бархатный голос Дамблдора. Едва прозвучали вялые аплодисменты, как с дальнего конца Зала раздался оглушительный хлопок. Кассиопея успела лишь поднять взгляд – мир закружился в ослепительном вихре света. Из клубов сверкающего дыма вырвалось нечто – гибрид дракона и змеи с мерцающей изумрудной чешуей и рубиновыми глазами. Чудовище пронеслось над головами студентов, заставляя привидений в страхе нырять сквозь стены, и замерло над столом Слизерина, широко разинув пасть. – SLYTHERIN? – грохот его голоса едва не сотряс древние своды. Дракон-змей совершил сальто, насмешливо размахивая когтистыми лапами: – MORE LIKE... SLY-THE-LOOOOOSERS! Последнее слово превратилось в оглушительный рев, и существо разлетелось на миллионы сверкающих частиц. Блестки осыпались дождем, оседая на мантиях, волосах и даже в кубках с тыквенным соком. Рядом с ней кто-то сдержанно фыркнул. Грэхем Монтегю смотрел на исчезающие искры с холодным презрением. – Близнецы Уизли... – процедил он так тихо, что слова едва долетели до Кассиопеи. – Проклятые оборванцы. Любители дешевых трюков. Не поведя бровью, Малфой стряхнула блестки с рукава своей мантии. Детский сад. Надо же быть такими неоригинальными. Ее взгляд скользнул по лицам слизеринцев – по сжатым губам, по вспыхнувшим от ярости глазам, – она вдруг ощутила нечто неожиданное. Не обиду. Не злость. Удовлетворение. Губы дрогнули в горькой ухмылке. Такой неуместной. Такой правильной. Впервые за этот вечер Кассиопея почувствовала нечто, похожее на облегчение. Этот хаос стал неожиданным спасением. Больше не придется выдерживать эту тошнотворно-торжественную церемонию под прицелом сотен осуждающих глаз. «Хоть что-то пошло не по плану дяди», – промелькнуло у нее в голове. Ирония ситуации была изумительна: именно этот беспорядок, этот наивный розыгрыш подарили ей то, к чему она стремится годами – мгновение свободы, избавленное от чужих ожиданий. Дамблдор продолжал стоять у трибуны, скрестив руки за спиной. Его длинная борода и мантия были усыпаны блестками. Директор встряхнул рукавами, с которых тут же посыпались сотни ярких частиц, но когда он заговорил, в его голосе не было и следа веселья: – Ну что ж... похоже, церемония завершена. Но прежде, чем мы разойдемся... – Завершена?! – рявкнул Снейп, покраснев так, что его лицо стало цвета кирпичной стены позади него. – Я требую немедленно найти и наказать виновных за это вопиющее безобразие! Слизеринцы согласно зашумели. Их раздраженные голоса слились в угрожающий гул, напоминавший встревоженный улей. Дамблдор поднял руку, и одним жестом, полным неоспоримого авторитета, призвал Зал к абсолютной тишине. – Дорогие ученики, – произнес он, и в его голосе прозвучали стальные нотки, – этот... необычный инцидент, безусловно, получит должное внимание. Однако сейчас... Снейп вцепился пальцами в спинку кресла так, что дерево заскрипело под напором. – Профессор! Это возмутительно! – Северус, – Дамблдор повернулся к нему вполоборота. Директору даже не требовалось повышать голос – одного взгляда было достаточно, чтобы заставить замолчать. – Обсудим это позже. Снейп ответил что-то неразборчивое сквозь сжатые зубы и резко сел обратно. Его взгляд, полный немой ярости и обещания возмездия, был по-прежнему прикован к гриффиндорскому столу. Кассиопея ощутила приступ раздражающей скуки, наблюдая за этой театральной перепалкой. Очередная демонстрация власти. Воздвигнув глаза к потолку, она с огромным нетерпением ждала, когда это представление наконец закончится. К тому же от долгого стояния у нее уже начинали неметь ноги. Тем временем Дамблдор развернулся к столам факультетов, расставив руки по обе стороны от трибуны. Его внезапно помрачневший вид заставил притихнуть даже самых возмущенных учеников. – У меня важное объявление от Министерства Магии... – он сделал паузу, обведя внимательным взглядом Зал. – С сегодняшнего дня ученикам младше пятого курса запрещено покидать территорию замка без сопровождения преподавателя или кого-нибудь из старших студентов. По рядам студентов пронесся встревоженный шепот, Дамблдор продолжил: – Министерство разрешило дементорам Азкабана патрулировать окрестности Хогвартса. – Его голос стал жестким, будто ему было неприятно говорить об этой вынужденной мере. – В такое неспокойное время мы все должны быть осторожны и заботиться о безопасности друг друга. «Заботиться о безопасности», – мысленно повторила Кассиопея с язвительной усмешкой. – «Как будто эти твари различают, кто перед ними – преступник или случайный студент». Девушка ощутила очередной прилив досады. Теперь ей придется следить не только за дисциплиной, но и за тем, чтобы эти глупые первокурсники не угодили в объятия дементоров. Вдруг холодная волна страха прокатилась по ее спине. Пальцы непроизвольно сжались, оставляя на ладонях красные полумесяцы. Тело вспомнило то, что разум тщательно пытался забыть – тот могильный холод в вагоне, когда мир сузился до ледяного хрипа, стальной хватки на горле, и... И голос. Резкий. Чужой. Разорвавший оглушительную тишину прямо над ухом. «Малфой!» Девушка резко оглянулась, будто ее кто-то окликнул прямо сейчас. Не думая о том, как это выглядит со стороны. Язык скользнул по пересохшим губам. В голову ударило осознание. С ней ведь тогда кто-то был. Кто-то, чье лицо она не рассмотрела, но чей голос врезался в память. Кто? Вопрос повис в сознании, непрошеный и раздражающий. Ее взгляд метнулся по залу, бесполезно выискивая что-то в море лиц. Что, если этот человек внезапно объявит себя? Здесь, где любая слабость становится оружием в чужих руках. Малфой резко выпрямилась, с силой вгоняя свой испуг обратно в подсознание. Неважно. Абсолютно неважно, кто это был. Важно лишь то, что это больше не повторится. Она не просила о спасении. Не нуждалась в нем тогда и не нуждается сейчас.