Наследница

Кабинет, выполненный в изумрудном с золотым тонах, встретил Кассиопею давящей тишиной и монотонным тиканьем маятниковых часов. Стены украшали портреты выдающихся магов и несколько кубков с гриффиндорскими львами. Вдоль комнаты рядами теснились столы, заваленные свитками. На некоторых лежал плотный слой пыли. Воздух был пропитан терпким ароматом старого пергамента, воска для дерева и слабым, но устойчивым запахом сушеной гвоздики. В центре пространства возвышался резной стол с львиным орнаментом – немой свидетель бесчисленных непростых разговоров. Профессор Макгонагалл заняла место в кресле с высокой спинкой и, сложив пальцы в характерную пирамидку, устремила на девушку пронзительный взгляд поверх прямоугольных очков. – Мисс Малфой, – начала она холодно, отчеканивая каждое слово, – пятнадцать минут. Осмелюсь спросить, что было настолько важным, чтобы заставлять меня ждать? Кассиопея не стала спешить с ответом. Она неторопливо расправила плечи, чувствуя, как тяжелая ткань мантии распрямляется по фигуре, и ответила ровным, бесстрастным тоном: – Вы все сами видели, профессор. Уизли решил устроить представление. Я была вынуждена… реагировать. Тень пробежала по лицу Макгонагалл. Она медленно прикоснулась к виску, будто пытаясь сдержать надвигающуюся мигрень, вызванную упоминанием этой фамилии. – Поведение мистера Уизли – отдельный вопрос, который я непременно изучу, – ее голосприобрел еще более острый, стальной оттенок. – Мисс Малфой, вы догадываетесь, по какому поводу я вас вызвала? Девушка состроила самое невинное выражение лица, на какое была способна. Уголки губ приподнялись в легкой, искренней улыбке, которой она одаривала разве что самых доверчивых преподавателей. – Пока лишь строю догадки, профессор. Декан Гриффиндора сжала сухие губы в тонкую линию, давая понять, что ни на секунду не поверила ее лживому спектаклю. – Вы систематически пренебрегаете обязанностями старосты, мисс Малфой. Это недопустимо. – Голос Макгонагалл звучал холодно и резко. – За прошедший месяц вы... – она сняла очки и пристально посмотрела на Кассиопею, – ...проигнорировали три собрания старост, отказались сопровождать первокурсников, толком не умеющих ориентироваться в замке, и, как мне доложили, на прошлой неделе вы вместо разрешения конфликта между учениками своего факультета предложили им «выяснить отношения самим, если хватит смелости». Кассиопея сохраняла бесстрастное выражение лица, но в ее позе появилась легкая напряженность. Она медленно провела языком по губам, прежде чем ответить: – Профессор, позвольте заметить, что конфликт в результате был исчерпан. Они нашли... взаимопонимание. – Каким образом? – Оба провели вечер в больничном крыле. Как показала практика, совместное страдание – лучший способ примирения. Макгонагалл медленно встала, опираясь на стол костлявыми пальцами. Ее фигура показалась выше и внушительнее. – Вы забываете, что ваша задача – предотвращать подобные «уроки», а не потворствовать им! – Простите, – в голосе Кассиопеи прозвучал неприкрытый цинизм, – я полагала, что в Слизерине ценят автономность. Мои предшественники предпочитали не вмешиваться в естественный отбор. И почему со мной об этом говорите вы, а не профессор Снейп? Разве дисциплинарные вопросы внутри Слизерина не находятся в его компетенции? Взгляд профессор Макгонагалл стал еще более жестким. – Профессор Снейп не посчитал нужным вмешиваться в ваши методы. Я же как заместитель директора Хогвартса не могу проигнорировать это недостойное поведение. – В таком случае, – едко сказала Кассиопея, – вам, вероятно, следует найти мне замену. На несколько мгновений тишина повисла натянутой струной. Макгонагалл удивленно подняла бровь. – Надеюсь, это просто неудачная шутка, мисс Малфой. – Вовсе нет, – взгляд Кассиопеи скользнул по книжным полкам, избегая встречи с глазами профессора. – Я не стремлюсь сохранить эту должность. Я никогда ее и не хотела. Она говорила с ледяной откровенностью, намеренно выставляя напоказ свое отношение к обязанностям, с усталостью человека, которого заставили играть не свою роль. И, что было всего страннее, Макгонагалл, кажется, не была удивлена. – Обоснуйте. Кассиопея с раздражением повела плечом. – Потому что я – худший возможный выбор. И вам прекрасно известно, почему. – Ее голос стал острым, как лезвие. – Или вы всерьез полагаете, что кто-то в Слизерине станет слушаться той, кого считают... навязанной свыше ставленницей? Факультет давно живет по своим правилам, и мой авторитет не позволит мне в них встревать. Макгонагалл откинулась в кресле. Ее тонкие пальцы принялись отстукивать нервную дробь по полированной поверхности стола. – Вы догадываетесь, как проходило ваше назначение? Губы Кассиопеи изогнулись в холодной, безрадостной усмешке. – О, догадываюсь. Письмо от дяди с намеком на щедрое пожертвование школе? Личная прихоть директора? – Ее брови язвительно поползли вверх. – Или, быть может, оба этих замечательных варианта сразу? Я всего лишь пешка на вашей шахматной доске, профессор. Не притворяйтесь, что это не так. – Довольно! – Макгонагалл резко ударила ладонью по столу. – Решение по вашей кандидатуре принималось на самом высоком уровне, и мое мнение здесь не учитывалось. – Я отказываюсь быть вашим экспериментом, – с ледяной решимостью ответила Малфой. – Это не подлежит обсуждению. Кассиопея сделала резкий выпад вперед, на секунду в ее глазах вспыхнуло отчаяние, которое она тут же попыталась скрыть под маской гнева. – Почему? Так проще держать меня на коротком поводке, не так ли? У всех на виду. Всегда под присмотром. Чтобы все видели, как благородная школа дала шанс ущербной Малфой? Это ваш план? Макгонагалл оцепенела. Как вдруг в ее взгляде мелькнуло нечто похожее на понимание. – Некоторые роли даются не за то, кем ты являешься, мисс Малфой, а за то, кем ты можешь стать. – Голос преподавателя смягчился. – Отказываясь, вы лишаете себя единственной возможности это проверить. Кассиопея искривила губы в гримасе, не скрывая презрения. Шанс? Какое ей дело до этого, когда она с самого начала была всего лишь разменной монетой в большой игре? – Значит, вы не снимете с меня этих обязанностей? – Вопрос прозвучал скорее как риторическое утверждение, полное безнадеги. – Нет. – Ответ профессора был неумолимым и окончательным Малфой замерла на мгновение, засмотревшись на оконный луч, где в танце кружились пылинки – такие же незначительные и невесомые, как ее собственная воля в стенах этой школы. – Что ж, – голос Кассиопеи обрел стальную остроту, когда она вернула взгляд Макгонагалл. – Тогда я сделаю все, чтобы оправдать ваши худшие ожидания. Преподаватель резко встала, изумрудная мантия за ее спиной угрожающе взметнулась. – Очень неразумные слова, мисс Малфой. – Вы действительно хотите проверить, насколько далеко может зайти ваше упрямство, прежде чем вы столкнетесь с последствиями? Но Кассиопея уже не слушала. Развернувшись, она стремительно вышла из кабинета, не дав профессору закончить. Дубовая дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, от которого вздрогнули портреты в коридоре. Но даже этот звук не смог заглушить ярость, что пульсировала в ее венах жгучими волнами. Малфой почти бежала. Каблуки стремительно выбивали дробь по каменным плитам, эхом отражаясь в высоких сводах. В ушах стояло эхо слов, брошенных Макгонагалл в лицо: «Я сделаю все, чтобы оправдать ваши худшие ожидания». Идиотский, детский выпад. Словоизвержение загнанного в угол животного. Она презирала себя за эту слабость, за эту потерю контроля. Кассиопея ненавидела, что ее назначили, как марионетку. Без спроса. Без права голоса. Просто потому, что какая-то высшая сила – будь то Дамблдор или ее собственный дядя – решила, что так будет лучше для их великих замыслов. Ее вписали в их уравнение, даже не спросив, хочет ли она быть переменной. До нее самой никому и никогда не было дела. Резко остановившись у высокого стрельчатого окна, Кассиопея впилась пальцами в холодный камень подоконника. Впереди расстилалось Черное озеро, чьи темные воды неумолимо поглощали последние лучи солнца, точно ненасытная бездна. Она была Малфой. Наследницей великого рода. Образцовой ученицей. Идеальной картинкой. Но под всеми этими слоями лжи и притворства была просто Кассиопея. Та, что до тошноты устала от тирании чужих ожиданий. Та, что ненавидела себя за каждую проявленную уязвимость. Та, что в отчаянии цеплялась за обрывки собственного «я», пока весь мир пытался перекроить ее по своим меркам. И теперь эта проклятая система, снова попыталась ее сломать. Навязала роль, которую она не выбирала. Сегодняшнее событие стало последней каплей. Ярость остыла, превратившись в ледяные осколки, острые и царапающие внутренности. Девушка не испытывала ни капли сожаления. Пусть гриффиндорское отребье ненавидит ее. Пусть презирает. Так даже лучше. Хотели, чтобы она была старостой? Что ж, они своего добились. Но отныне ее участие будет сугубо избирательным. Кассиопея станет исполнять лишь те обязанности, что отвечают ее интересам, целям и ценностям. Все остальное – пустая трата сил, которые все равно останутся незамеченными большинством – теми, кто видит в ней лишь фамилию и цвета факультета. Горькая усмешка исказила ее черты. Воспоминания нахлынули внезапно, жгучие и неотвратимые, как незаживающая рана. Тот первокурсник. Его тело, корчащееся в агонии среди гнилых корней Запретного леса. Липкая теплая кровь на ее руках, едкий запах тлена и темной магии, разъедающий ноздри. Отчаянный хруст веток под ногами, когда она, спотыкаясь, несла его безжизненное тело к замку. А в ответ – неблагодарность. Обвинения. Ненависть. Газетные заголовки, кричащие о «Проклятой Малфой». Суды, лицемерные споры, приговор, вынесенный еще до начала слушаний. Шепот за спиной, полный ядовитой желчи. Сотни глаз, желающих ей расплаты. Никто не спросил, какой ценой она вырвала школьника из лап того проклятия. Какой кусок своей души она оставила в том чертовом лесу. Все увидели лишь то, что хотели увидеть: идеальное преступление слизеринской злодейки. И после этого они ещё ждут от нее игры в добродетель? Жалкие лицемеры. Нет. Никогда. Не после того, во что они превратили ее жизнь. Пусть все горит огнем. Она больше не будет играть по их правилам. Зная, что в такой час никто не станет беспокоить ее, Малфой устроилась на каменном подоконнике и подобрала под себя ноги. Ее пальцы, холодные и цепкие, выхватили фолиант «Истоки Темной магии» – тот самый, что она приобрела украдкой, словно вор. Хотя прекрасно понимала, чем грозит чтение подобной литературы в стенах школы. Книги по-прежнему оставались ее единственным убежищем. Здесь, среди шепота страниц, не было ни осуждающих взглядов, ни чужих ожиданий – лишь тихое обещание забвения. Пальцы грубо скользнули по потертой обложке, ощущая подушечками шероховатость тиснения и едва заметные царапины. Страницы пахли пылью веков, выцветшими чернилами и слабым, но безошибочным отголоском запретной магии. Открытая глава «Применение Темных искусств» начиналась с дерзкого утверждения: «В то время как светлая медицина топчется в плену догм, Темные искусства предлагают истинную свободу целительства – возможность адаптировать каждый ритуал под уникальную природу болезни и пациента...» Сердце забилось не от волнения, а от гнева, когда Кассиопея углубилась в чтение: «…1491 год. Полевой госпиталь, война Трех Жезлов. Целительница Матильда Пьюзи применила видоизмененный "Круциатус" как хирургический инструмент. Он гарантировал сохранение конечностей в 89% случаев, позволял мгновенное прижигание ран любой сложности... Ее сожгли на костре по обвинению в подрывании основ колдовской магии...» Малфой нетерпеливо перевернула страницу: «…1798 год. Эпидемия Черной Лихорадки в Пруссии. Волшебник Альбрехт фон Гельдрин применил разрушительную силу "Проклятия костей" для лечения смертельной болезни. Новаторский метод включал точечное уничтожение магического патогена без вреда организму, стимуляцию регенерации через контролируемый некроз… Благодаря этой методике из 600 зараженных выжили 587 – неслыханный результат для той эпохи. Был проклят современниками за свой подвиг. Запрещено постановлением №478 с формулировкой "недопустимость спасения жизни неподобающими методами"...» Девушка прочла еще с десяток таких же историй преданных анафеме спасителей. Пальцы сами собой сжали пергамент до хруста. Внизу страницы, между строк официальных запретов, чей-то отчаянный почерк вывел: «Они называют Тьмой то, что светит слишком ярко для их слепых глаз». Что-то острое и колющее сдавило горло. Книга в ее руках стала тяжелее – теперь в ней был вековой груз чужой ненависти и благодарности, которую никто так и не произнес. Все эти волшебники стояли перед тем же выбором: стать монстром в глазах толпы или позволить невинным умереть. Кассиопея не была чудовищем. Не была первой. И так же, как и они, была распята за попытку сделать то, что считала правильным. Внезапный шорох вырвал ее из раздумий. Девушка напряженно замерла, инстинктивно прижав фолиант к груди. По спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с вечерней прохладой. Малфой медленно обернулась, острый, подозрительный взгляд скользнул по затемненным аркам дворика. Никого. Только голые ветви деревьев, колышущиеся от ветерка, да слабые, бледные лучи солнца, пробивающиеся сквозь туман. Но ощущение не исчезало. Кто-то наблюдал.  – Паранойя, – прошипела она себе под нос, но пальцы уже торопливо, почти лихорадочно застегивали пряжку сумки. Еще один шорох – на этот раз четче. Слишком близко. Достаточно. Кассиопея резко захлопнула книгу, и звук удара громко, вызывающе разнесся по дворику. Девушка соскользнула с подоконника. Сердце бешено колотилось, но рука не дрогнула, когда она прятала фолиант. Внезапно это место перестало быть таким уединенным и безопасным. Малфой зашагала прочь, и ее шаги отдавались эхом по пустынному дворику, будто бросая вызов невидимому наблюдателю. А где-то в тени, за одной из колонн, в самом деле мелькнуло движение... Чужое лицо на мгновение отразилось в луже на камнях, прежде чем исчезнуть в темноте. Все произошло в одно мгновение. Еще секунду назад девушка стояла рядом, а теперь – беспомощно повисла в смертельных объятиях дементора. Разинув свой безгубый рот, существо тянулось к ней, искажая воздух леденящим холодом. Лицо студентки за считанные секунды стало восковым, глаза закатились, обнажив пугающие белки. По спине Фреда пробежали ледяные мурашки – он ненавидел эту вопиющую пустоту, что исходила от этих тварей. Воздух стал густым и сладковато-гнилостным. – Эй, урод! – рявкнул Уизли, стиснув зубы. Палочка машинально взметнулась вверх, и заклинание Патронуса вспыхнуло вспыхнуло бледным, колеблющимся светом, на мгновение озарив стены вагона. Этого было мало, чтобы прогнать дементора, но достаточно, чтобы заставить его отступить. Существо с шипением шарахнулось в тень, бросив жертву. Фред, не думая о последствиях, подхватил девушку на руки и рванул к соседнему вагону. Ноша была пугающе легкой – как пустотелая кукла. – Помогите! Черт возьми, кто-нибудь! – его голос сорвался от напряжения. Тонкая бледная рука соскользнула, безвольно повиснув. Фред мельком взглянул на лицо студентки – и кровь застыла в жилах. Кассиопея Малфой. Проклятая судьба. Из всех людей в этом долбаном поезде... Гриффиндорец с силой поджал челюсть. Геройство не входило в его планы на день – особенно геройство по отношению к слизеринской принцессе. Сейчас ее обычно холодные, надменные черты выглядели такими... хрупкими. Темные волосы спутались, прилипли ко влажному лбу. Грудь едва поднималась. Тело казалось безжизненным. – Малфой! – резко, грубо встряхнул он ее, испытывая странную смесь страха и раздражения. В ответ – едва слышный, хриплый стон. Ресницы дрогнули, губы скривились в гримасе боли. Жива. Черт. Дверь в одном из купе распахнулась. В проеме появился мужчина в поношенной преподавательской мантии – его взгляд мгновенно оценил ситуацию. – Клади ее сюда. Фред шагнул вперед, впервые почувствовав, как подкашиваются колени от напряжения. Едва он оставил девушку на кушетке, как преподаватель заслонил ее собой. Уизли уже развернулся уходить – но замер, услышав за спиной: – Она жива? – Дыхание есть, но слабое... Гриффиндорец резко выдохнул и, срываясь на бег, пробормотал: – В следующий раз пусть ее вытаскивает кто-нибудь другой... Гостиная Гриффиндора была погружена в привычный вечерний полумрак: уютное тепло от камина, сонная атмосфера, наполненная шелестом страниц и тихим перешептыванием. Среди этой идиллии Фред Уизли, с лицом, налитым кровью, яростно швырнул в воздух заклинание, которое распылилось под потолком ядовито-зеленым облаком. – Надменная, заносчивая, мерзкая дрянь… – его голос был низким, насыщенным чистой ненавистью. Он устало плюхнулся на диван, проводя рукой по лицу. – Да кем она себя возомнила? – Это он на кого так? – шепотом спросил Ли Джордан, только что вошедший в гостиную и застывший в нерешительности. – Малфой, – лениво отмахнулся Джордж. – Фред все никак не может смириться. Ее только назначили старостой, а она уже успела снять с нас двадцать очков и чуть не устроила межфакультетную войну на школьном дворе. – Ну и ну, – Ли ловко перемахнул через спинку дивана и подсел к друзьям. – Друг, чего ты так завелся? На этот раз заклинание близнеца угодило в вазу на каминной полке. Хрупкий фарфор начал раздуваться, как мыльный пузырь, и с громким хлопком лопнул, осыпав все вокруг мелкими осколками. – Ну, ну, полегче, огнедышащий, – Ли осторожно накрыл его руку и вытащил палочку. Фред даже не сопротивлялся, лишь подскочил с дивана и продолжил метаться из стороны в сторону. – Это уже ни в какие рамки не лезет! Сначала назначат старостами кого попало, а потом они творят, что хотят! Снимают очки направо и налево! Джордан прыснул, но смешок его замер, когда он увидел настоящее бешенство в глазах друга. – Тебе смешно? – Уизли остановился перед ним, сверкая глазами. – Как вы не понимаете, она олицетворяет всю эту гнилую систему! Всех этих упитанных, самодовольных слизеринцев, которые плюют на правила и никогда не несут за это ответа! А мы должны бороться за каждый галлеон и каждый клочок уважения! И я до смерти задолбался, что все устроено именно так! В этот момент из женской половины гостиной вышла Анджелина Джонсон, о чем-то болтая с Алисией Спиннет. Увидев однокурсников, ее взгляд скользнул по осколкам вазы, разгневанному близнецу, озадаченным друзьям, и девушка остановилась. – Опять? – спросила она с усталым раздражением. – Фред, ты третий день ходишь и бубнишь, как одержимый. Может, хватит уже? Мир не крутится вокруг Кассиопеи Малфой. – Для него сейчас крутится, – съязвил Джордж. – Это вопрос принципа, Джонсон! – парировал Фред, поворачиваясь к ней. – Проклятой справедливости! – Принципа? – Анджелина подняла бровь. – Или ты до сих пор не можешь пережить, что, как последний герой, спас ей жизнь от того дементора? Может, тебя гложет, что твой благородный порыв достался такой... неблагодарной особе? Парень побледнел, а в следующую секунду залился краской, крепче сжимая кулаки. Джордж присвистнул. – В яблочко, – Джордан отвесил ему «пять». – Ой, заткнитесь, – огрызнулся Фред, выхватив свою палочку из рук Ли, и быстрым шагом направился к выходу из гостиной. У самой двери он резко обернулся. Его лицо больше не выражало слепой ярости – на нем читалась сосредоточенная решимость. – Не знаю, как вы, а я не собираюсь больше оставлять это безнаказанным. Джордж, ты со мной? – Всегда, – ухмыльнулся младший брат, мгновенно вскакивая с дивана, и чувствуя, как у старшего брата созревает какой-то гениальный и безумный план. Анджелина бросила на них раздраженный взгляд. – Вы оба просто невыносимые придурки... Но ее слова повисли в воздухе. Близнецы уже исчезали за порогом, оставив за собой напряженную тишину, осколки вазы и тревожное предчувствие. Ли Джордан присвистнул, наблюдая, как дверь за близнецами захлопнулась. – Ну, понеслась. Держу пари на десять сиклей, что уже к утру Слизерин и госпожа Малфой надолго лишатся покоя. Анджелина раздраженно вздохнула, проводя рукой по лицу. Гнев сменился усталой тревогой. – Или они сами окажутся в кабинете у Дамблдора с очередным гениальным планом самоликвидации. – Девушка бросила взгляд на разбитую вазу. – Ладно... Репарo. Осколки послушно взмыли в воздух, изящно складываясь в первоначальную форму.