Наследница

Кассиопея Малфой была темным пятном на безупречном гобелене семьи Малфоев. Ее темные волосы, столь непохожие на белоснежные локоны Люциуса и Нарциссы, с первого взгляда выдавали в ней чужую кровь. Племянница, оставленная на пороге Малфой-мэнора. Дочь девушки, по собственной воле предавшей свою семью. Брошенная. Чужеродная. Ненужная. До одиннадцати лет Кассиопею прятали, как позорный секрет. Ее комната находилась в дальнем крыле поместья, куда не ступала нога гостей. Все детство девочка провела в стенах Малфой-мэнора, изредка спускаясь в сад, где ей иногда позволяли играть с маленьким Драко. Люциус пресекал любые попытки сближения юного наследника с неугодной племянницей. Нарцисса же не поощряла их, но и не препятствовала. Если этого хотел ее сын – этого было достаточно. На одиннадцатый день рождения Кассиопеи чуда не случилось. Сова не прилетела ни на следующий день, ни через неделю, ни даже через месяц. Никакого Хогвартса. Никакой магии. – Сквиб, – холодно констатировал Люциус, едва взглянув на нее. Одним вечером в Малфой-мэноре был прием. Чистокровные семьи – Трэверсы, Нотты, Гринграссы – собрались в бальном зале, чтобы отметить поступление юных наследников в Хогвартс. Их смех и звон бокалов весело разносились по коридорам поместья. Кассиопея должна была сидеть в своей комнате – как ей было велено всегда, когда Малфои устраивали званый прием. Но девочка быстро заскучала – она уже прочла все книги в своей комнате, а новые не успела забрать из библиотеки. Это было недалеко. Кассиопея решила, что выйдет всего на минуту... Но на обратном пути ее остановил резкий голос. – Ты кто? Перед ней стояла девочка с медными кудрями и надменным взглядом – Гвендолин Трэверс, как Малфой позже узнает. – Ты странная, – фыркнула Гвендолин, оглядывая Кассиопею с головы до ног. – Что это у тебя? Прежде, чем девочка успела среагировать, Трэверс выхватила у нее старый сборник сказок Беатрикс Бэгшот. – Отдай! – прошипела Кассиопея. Гвендолин рассмеялась и резво бросилась прочь. Малфой помчалась за ней, рискуя быть замеченной. Внезапно Трэверс резко свернула за угол и швырнула книгу в первую попавшуюся дверь. – Поймай, если сможешь! – весело крикнула она, исчезая в темноте. Кассиопея замерла на пороге помещения, которое она видела впервые. Просторная комната, с высокими окнами и тяжелыми гардинами. В центре – бюро, с кипой бумаг на поверхности, золотым пером и чернильницей, справа – шкафы со стелажами, заваленные свитками, слева – портреты почтенных предков, чьи холодные глаза следили за девочкой с нескрываемым любопытством. И вдруг ее взгляд упал на портрет, укромно висевший над камином. Небольшой, в позолоченной раме, он изображал не все семейство, а лишь двоих – юношу и девушку. И что-то в нем заставило Кассиопею замереть... Если изображения Абраксаса с его женой и до этого были ей знакомы, то брата с сестрой девочка видела впервые. Они были поразительно похожи друг на друга. У обоих – длинные светлые волосы, прямой и выразительный взгляд льдисто-серых глаз. Юноша, подобно коршуну, возвышался за спиной сестры, крепко вцепившись рукой в спинку ее кресла. Выглядел он значительно старше. Его холодный взгляд лишь на миг задержался на Кассиопее, не выражая ни малейшего интереса – но этого оказалось достаточно, чтобы она узнала в нем Люциуса Малфоя. Девушка же сидела на расшитом красным бархатом кресле в элегантном, мерцающем голубизной платье. Ее лицо сохраняло юную мягкость, но в уголках губ таилась едва заметная усмешка, а в глазах горел непокорный огонек. Она невесомо улыбнулась, и в груди Кассиопеи что-то сжалось – будто невидимая нить натянулась между ними. Она узнала ее. Не по памяти, не по чертам лица, а по тому, как сердце внезапно забилось чаще. Аделис Малфой. – Мама... Девочка сама не заметила, как оказалась в шаге от портрета. В глазах застыли слезы, но она не могла отвести взгляд. Пальцы задрожали, когда Кассиопея потянулась к изображению... – Что ты здесь делаешь?! – раздался за спиной разъяренный голос. Дверь с грохотом распахнулась, и в проеме возник Люциус Малфой – с лицом, искаженным гримасой ярости. Кассиопея инстинктивно отпрянула, спиной наткнувшись на край стола. Ее пальцы вцепились в деревянную поверхность. – Я... я... – Ты не имела права находиться здесь, – прошипел он. Трость с драконьей головой гулко стукнула о паркет. Его взгляд скользнул к портрету на стене – и на мгновение в ледяных глазах мелькнуло что-то... Но тут же сменилось откровенным отвращением, будто перед ним стояло нечто омерзительное. – Ты осмелилась войти в мой кабинет... – голос шелестел, как чешуя змеи по камню. Кассиопея не успела даже вдохнуть. В одно мгновение Люциус сократил расстояние между ними и занес руку. Удар белой кожаной перчаткой прозвучал как хлопок бича, оставив на бледной детской щеке багровый след. Девочка не вскрикнула. Не отшатнулась. Она застыла, как один из мраморных бюстов, что украшали кабинет. В горле встал ком, но слезы не текли. – Вот так ты решила отплатить за наше снисхождение? Ты – живое оскорбление нашего рода. Люциус медленно прошелся вдоль стола. Длинные пальцы скользнули по золоченому краю пергамента. Резким движением Малфой швырнул билет на пол перед девочкой. Бумага заскользила по полированному паркету, остановившись у ее туфель. – Завтра, – прошипел он, – ты исчезнешь. Навсегда. И больше твое присутствие не будет осквернять эти стены. Подняв на Люциуса покрасневшие глаза, Кассиопея взмолилась. – Пожалуйста, мистер Малфой... не надо... – зашептала она, – дядя… я не хочу… – Замолчи, ничтожество! Не смей меня так называть! – голос Люциуса сорвался на крик. Сделав шаг, он оказался перед девочкой. Его дыхание, пахнущее дорогим виски и мятой, обожгло ее лицо. – Все было решено еще в тот день, когда твоя предательница-мать бросила тебя, как щенка, у наших дверей. Мы дали тебе кров, пищу, образование – гораздо больше, чем ты того заслуживала. Презренная ошибка... Неблагодарный сквиб... Повернувшись к двери, Малфой демонстративно показал, что разговор окончен. Кассиопея осталась стоять, сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. Впервые за все годы, проведенные в этом доме, в ней вспыхнуло не привычное чувство вины, а нечто новое – яростное, жгучее, неконтролируемое. – А если я не сквиб? – внезапно вырвалось у нее. Люциус замер. Затем медленно обернулся, спрятав секундное промедление за маской высокомерия. Его взгляд скользнул по девочке сверху вниз, оценивающе, будто рассматривая нечто на подошве ботинка. – Если бы в тебе была хоть искра магии... Но ты... – он презрительно окинул ее взглядом, – всего лишь ошибка. И завтра она будет исправлена. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали хрустальные флаконы на полках. В воздухе осталось лишь эхо ненависти – и билет, насмехающийся в лицо. И кровь, вскипевшая в жилах. И острый взгляд, направленный на пылающий камин. Белоснежные простыни резали глаза, привыкшие к полумраку восточного крыла Малфой-мэнора – к теням, которые годами скрывали ее от посторонних взглядов. Кассиопея сидела, склонившись над пергаментом, где серебряные чернила выводили изящные буквы: «Уважаемая мисс Малфой...» Письмо из Хогвартса. Дымчатая сова принесла его на рассвете, когда знахари меняли перевязки на ее руках. Теперь оно лежало на коленях, невесомое, будто перышко, и желанное, как долгожданное чудо. Где-то за тонкой перегородкой шептались целители: «Поразительно – только поверхностные ожоги! И это рядом-то с очагом возгорания…» Под кожей все еще пульсировала странная теплота – не жар, не боль, нечто новое, доселе неведомое. Девочка подняла глаза к зеркалу. Из отражения на нее посмотрело чужое лицо – ее собственное, но с пугающим, почти демоническим блеском в глубине зрачков. Испугавшись, Кассиопея зажмурилась. А когда открыла глаза, видение исчезло. «Это не я… – шептала она, хотя где-то в глубине души уже знала правду. – Не могла быть я…» Кто-то другой должен был вызвать то Адское пламя. Ведь дети не выживают после такого. Не контролируют столь темную магию в одиннадцать лет. А за стенами больницы уже шептались о таинственном пожаре, сокрытой наследнице, проклятии рода. Газетные свитки с кричащими заголовками уже разлетались по всему магическому Лондону. Но сейчас это все не имело значения. Письмо лежало перед ней – молчаливое свидетельство ее истинной природы. Билет в новую жизнь. Теперь, когда весь магический мир узнал о существовании Кассиопеи Малфой, скрывать ее больше не получится. В сумраке палаты Св. Мунго Люциус Малфой, скрытый от глаз тенью, наблюдал за девочкой, беззаботно болтающей ногами, и впервые за много лет чувствовал страх. Не перед этим ребенком. Перед тем, что в ней дремало. От вопроса гриффиндорца внутри все оборвалось. Стены, казалось, сдвинулись, готовые раздавить. Пол ушел из-под ног, возвращая ее в тот роковой день несколько месяцев назад: искаженный крик, запах тлеющей плоти, хруст костей... И маленькое тело, бьющееся в судорогах на мокрой земле. Пальцы Кассиопеи предательски задрожали. Она грубо вцепилась в складки мантии, пытаясь вернуть контроль. Еще мгновение назад уверенный взгляд заметался по комнате, дикий и потерянный. – Заткнись... Ты ничего не знаешь... – прошипела девушка, но ее голос сорвался, став хриплым и беззащитным. Поздно. Дверь в прошлое, которую она так тщательно запирала, с грохотом распахнулась. Она снова была там – несчастная, загнанная в угол, раздавленная. Ее взгляд рассеянно скользнул мимо гриффиндорца, остановившись на высоком окне. За мутным стеклом, в извивах дождевых потоков, всплывали обрывки тех событий. Молчание затягивалось. «Вечная слизеринская театральность», – мысленно усмехнулся было Фред, уже почти уверенный, что Малфой наглухо уйдет от ответа, как делала всегда. Но произошло неожиданное. Девушка не огрызнулась и не ушла. Вместо этого она сделала короткий, рваный вдох, будто сдаваясь под тяжестью воспоминаний. Когда Кассиопея заговорила, ее голос звучал неестественно ровно: – Официальная версия, как тебе известно, гласит: «Малфой, верная традициям своего рода, жестоко расправилась с двумя первокурсниками в Запретном лесу». – Ее пальцы слегка дрогнули, царапнув воздух. – Одному повезло сбежать. Другого... доставили в больничное крыло с многочисленными переломами и повреждениями внутренних органов. Черты лица девушки на мгновение исказились: – Родители пострадавшего требовали немедленного наказания – «Поцелуй дементора». – Кассиопея спрятала страх за холодной усмешкой. – К счастью или к сожалению, но такая мера не применима к несовершеннолетним волшебникам. Дождь за окном резко усилился в такт участившемуся биению сердца. – Ирония в том, – продолжила она, – что если бы я правда хотела кому-то навредить, разве стала бы действовать так открыто и глупо? Дала бы себя поймать? Малфой подняла глаза, и Фред увидел в них не привычный холод – лишь разбитую на части веру в жизнь. – Вмешательство Дамблдора позволило признать все несчастным случаем. – Девушка горько усмехнулась. – Мотивы, обстоятельства... Кому это интересно, когда есть такая красивая, удобная версия? Особенно если она так удачно вписывается в образ «злобной слизеринки из семейства Малфоев». Кассиопея резко замолчала, уставившись в пространство перед собой. Ее пальцы машинально сжали складки платья – единственный жест, выдававший внутреннее напряжение. Фред, обычно такой разговорчивый, впервые не находил слов. Все они казались сейчас неуместными, даже грубыми. На мгновение ему показалось, что он увидел трещину в идеально отполированной маске Малфой – и за ней не было ни высокомерия, ни яда, лишь гнетущая пустота и усталость. Парень слегка наклонил голову, разглядывая резкие черты лица собеседницы, и вдруг осознал – эти слова предназначались не ему. Он лишь случайно оказался рядом, как невольный свидетель, ворвавшийся в темную комнату с фонарем в руке. Голос девушки предательски задрожал: – Я просто... оказалась не в том месте. Увидела, как проклятие скрутило его на земле, выворачивая конечности… Бросилась помогать, не думая о последствиях. Кассиопея резко вдохнула, заставляя себя говорить ровнее. Возможно, она говорила потому, что он первый, кто не кричал и не обвинял. Потому, что его молчаливое ожидание стало тем крючком, который выдернул из нее эти воспоминания, отравляющие ее изнутри. – Законы Темной магии, Уизли, очень просты: все имеет свою цену. Хочешь что-то получить, будь готов от чего-то отказаться. Хочешь спасти чью-то жизнь… – Кассиопея прикрыла глаза, – готовься принести равнозначную плату. Фред невольно поежился. Воображение услужливо рисовало картины, от которых становилось не по себе. – Времени на раздумья не было. Я знала, что это отнимет часть моих жизненных сил, – Пальцы девушки судорожно вцепились в предплечье. – Чтобы ослабить проклятие, мне пришлось пропустить его через себя. Оно могло и меня разорвать изнутри, но... – ее плечи вздрогнули от нервного смешка, – ничего. Ни следа, ни даже царапины. Как будто я всего лишь тень, сквозь которую можно пройти. Холодные серые глаза, обычно сверкавшие стальным блеском, теперь казались потухшими. Будто последняя искра, некогда теплившаяся в них, исчезла в тот роковой день, унеся с собой нечто важное. – После этого все решили, что это я, – Кассиопея помрачнела. – Кто же еще? Ведь куда удобнее, когда есть конкретный злодей, а не какая-то там необъяснимая магическая аномалия. Куда проще поверить в злую слизеринку, чем в то, что два малолетних идиота сунулись, куда не следовало. Раздобыли где-то древний фолиант по некромантии и… Она резко отвернулась, но Фред успел заметить, как дрогнули ее губы – всего на секунду. – Круто, что сказать... – неловко начал он. – Спасти чью-то жизнь и едва не получить за это «спасибо» в виде поцелуя дементора. Отличная сделка. В ответ Малфой лишь криво усмехнулась. Почему-то этот болезненный жест царапнул Уизли изнутри. – А тот... второй парень? Тот, который сбежал? Он что, ничего не сказал? Кассиопея медленно покачала головой, и в этом жесте была безутешная обреченность. – Он не просто ничего не сказал. Он... не помнит ничего. Вообще. Ни леса, ни проклятия, ни меня. – Ее голос сорвался на шепот. – Магглорожденный... Видимо, шок был так силен, что его разум... стер все. Защитный механизм. Теперь он заикается при виде волшебных палочек. Девушка посмотрела на Фреда, и в ее глазах плескалась ледяная, горькая правда. – Его родители забрали документы из Хогвартса на следующее утро. Так что единственный свидетель моей «невиновности» теперь боится собственной тени где-то в мире магглов. Доволен ответом, Уизли? Где-то в коридорах завыл ветер, странным эхом отозвавшись в словах девушки. Фред нервно провел рукой по волосам. – Если это правда... – начал он гораздо тише, чем планировал, – почему твоя семья... Кассиопея вздрогнула, будто ее ударили. Лицо исказила холодная усмешка – привычная маска, за которой она пряталась. – Семья, Уизли? Мы не семья, никогда не были. Мы чужие люди, случайно носящие одну фамилию, не более. Все, что девушка годами хоронила в глубинах души: вся боль, гнев, разочарование – теперь рвалось наружу. – Все сложилось… крайне удачно для мистера Малфоя. Резким движением она выхватила волшебную палочку. Фред не шевельнулся, с удивлением глядя на нее не как на заклятого врага, а как на человека, с которым случилось нечто ужасное. Лицо девушки на мгновение озарил свет золотых рун, опоясывающих основание древка. Парень узнал их – магические ограничители. – Пользуясь случаем, он установил опеку над моей магией до семнадцати лет. Теперь я даже «Люмос» не могу произнести за пределами школы без его разрешения. Она спрятала палочку, болезненно рассмеявшись: – Так что можете не беспокоиться. Даже если бы я хотела кому-то навредить, у меня бы не вышло. Тишина повисла в библиотеке, тяжелая и неловкая. Фред застыл, в очередной раз не находя слов. Его привычная картина мира давала трещину. Казалось таким очевидным: чистокровные семьи, как Малфои, всегда защищают своих. Это был такой же незыблемый закон, как смена времен года. Но сейчас перед ним стояла девушка, чья история открывала изнанку этого правила – горькую, изматывающую, бесконечно одинокую. Впервые за все время обучения в Хогвартсе Фред Уизли видел перед собой не надменную слизеринку, а просто сломленного человека. Такого же, как он сам – с настоящими эмоциями и болью, которую привык прятать. Это открытие переворачивало все с ног на голову. Неужели мир, в котором Фред был так уверен, мог быть совсем иным? Девушка же внезапно осознала, какую ошибку совершила. Горячая волна стыда подкатила к горлу. Перед ней стоял Уизли – именно Уизли, из всех людей! – и в его обычно насмешливых глазах теперь читалось неловкое понимание. Такое... невыносимое. Фред увидел, как ее лицо буквально на глазах превращается в холодную маску. Брови резко опустились, губы сжались в тонкую ниточку, а в серых глазах – будто захлопнулись ставни. Она строила стену. Прямо сейчас, прямо перед ним. Что за дьявол дернул ее рассказать ему все это? Может, его глупая ухмылка, которая сегодня почему-то не разозлила, а заставила сжаться внутри? Или то, как он, вопреки всем ожиданиям, не перебил язвительной шуткой, а просто... слушал? Губы непроизвольно искривились в болезненной гримасе. Пальцы вцепились в складки мантии, оставляя мокрые морщины на дорогой ткани. Она ненавидела этот взгляд. Ненавидела собственную слабость. Ненавидела, что теперь он знает. – Забудь, – сорвалось с ее губ с внезапной резкостью. Фред моргнул, почти застигнутый врасплох этим мгновенным превращением. Только что перед ним была живая, уязвимая девушка – и вот уже ледяная статуя. В голове замелькали обрывки слухов и разговоров в Косом переулке, ее фамилия, произносимая как ругательство... Но сейчас он видел не Малфой – видел человека. Который научился прятаться лучше, чем кто-либо. Кассиопея вздернула подбородок, вновь возводя между ними невидимую, но ощутимую дистанцию. Внутри все горело от ярости – на себя, на него, на всю эту ситуацию. – Я не шучу, Уизли, – голос звучал твердо, почти угрожающе. – Забудь все, что ты сегодня услышал. Завтра мы проснемся, и ты будешь смеяться со своими дружками над слизеринскими выродками, а я буду презирать тебя, как и положено. Не дожидаясь ответа, Малфой резко развернулась к двери. Фред неосознанно шагнул вперед, но слова застряли в горле комом. Кассиопея уже отдалялась, и с каждым ее шагом незримая стена между ними становилась все толще, все непреодолимее. Неожиданно она замерла и сказала, не оборачиваясь: – Правда, Уизли, так будет лучше. Забудем этот разговор, как будто ничего не было. Затем повернула голову ровно настолько, чтобы их взгляды встретились – ее ледяной и его растерянный. – И для нас обоих ничего не изменилось. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, навсегда отрезав гриффиндорца от привычной ему реальности. Где-то вдали часы пробили полночь. Фред медленно провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть следы только что пережитого откровения. Но что-то внутри него уже изменилось – тихо и бесповоротно. А Кассиопея, уже за поворотом, вдруг почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Идиотка. Она резко смахнула ее тыльной стороной ладони, оставив на коже влажный след, и зашагала быстрее, почти побежала, словно пытаясь спрятаться от собственных слов, от этой непростительной слабости. Но было поздно. Слова, как птицы, вырвались из клетки. И теперь ей оставалось только надеяться, что Уизли – именно тот беспечный болван, каким всегда казался, и что ее тайна умрет вместе с ним в вечном забвении.