Наследница

Свинцовые тучи низко нависли над замком, окутывая остроконечные башни в снежную пелену. Робкие лучи заходящего солнца цеплялись за заиндевевшие витражи и рассыпались по камням разноцветными бликами. Кассиопея Малфой шагнула под высокие своды, стряхивая с мантии искристые снежинки. Холодный румянец неестественно рдел на ее бледных щеках, очерчивая скулы и напряженную линию губ. Небрежным жестом девушка провела рукой по волосам – обычно безупречно гладкие, сейчас они выбивались из прически беспорядочными прядями. Непривычная тишина царила в школьных коридорах. Даже эхо шагов звучало приглушенно, поглощаемое толстыми стенами и гнетущим зимним умиротворением. Последний месяц в Хогвартсе напоминал необычайно хрупкое затишье. Не было тревожных новостей о Сириусе Блэке, конфликтов или скандалов – лишь незыблемое спокойствие, под которым, как под тонким льдом Черного озера, скапливалось напряжение. Слизеринка почти не вмешивалась в дела факультетов, лишь изредка делая замечания, когда что-то выходило за пределы разумного. Она видела, как старшекурсники «строят» первокурсников, видела страх в глазах тех, кто не соответствовал «стандартам» Слизерина. И отводила взгляд – не из страха, а из холодного, выстраданного понимания, что ее голос ничего не изменит. Тот давний взрыв в кабинете Макгонагалл казался теперь сном, приснившимся кому-то другому – глупой девочке, которая верила, что ее бунт что-то изменит. С того времени Малфой меньше избегала своих формальных обязанностей, но делала ровно столько, сколько нужно, чтобы от нее отстали. Сводка по дисциплине. Табель успеваемости. Расписание дежурств... Но последняя новость о том, что Кеннет Таулер оказался в больничном крыле, заставила Кассиопею резко вынырнуть из зимнего оцепенения. Тяжесть осела под ребрами, но не сочувствием – она едва знала гриффиндорца, – а пониманием: это не просто несчастный случай. Возможно, ее хотят подставить. Последовавшая за этим неделя была полна напряженного ожидания, но обвинений не последовало. К концу второй тревога не исчезла, но приобрела форму навязчивых мыслей. Она отравляла сознание, заставляя анализировать каждый жест, каждое случайное слово. Кто-то намеренно оставлял ее в мучительной неопределенности, и отсутствие тому доказательств еще не означало отсутствие угрозы. Нетрудно было предположить, кто стоял за этим. И какие цели преследовал. Губы Кассиопеи скривились. Похолодевшие пальцы непроизвольно сжали складки мантии, оставляя на ткани морщинистые заломы. Близнецы Уизли. Воспоминания о том вечере в библиотеке по-прежнему вызывали тошнотворный прилив стыда. Как она могла быть так глупа, чтобы открыться этому гриффиндорскому болвану? Можно было выйти из ситуации с холодным достоинством, сохранив лицо. Вместо этого Кассиопея сама вручила близнецам Уизли оружие против себя – и теперь ждала, когда они решат им воспользоваться. Книга – ее спасение и ее проклятие – все еще оставалась в их руках. И Малфой терялась в догадках, что заставляет их выжидать. Собирали информацию? Придумывали особенно изощренный способ ее шантажа? Мысли выкрасть фолиант возникали не раз, но тут же разбивались о суровую реальность. Как проникнуть в гостиную Гриффиндора, пароль к которой менялся ежедневно? Как остаться незамеченной для бдительных портретов и возможных свидетелей? И главное – где, черт побери, они могли спрятать книгу? Возможно, Уизли не блистали академическими познаниями, но и дураками не были. Вряд ли стали бы держать такой трофей на виду. Да и обычное «Акцио» против древних зачарованных предметов было бесполезно. Но самое невыносимое – под слоями раздражения пульсировало нечто, подозрительно напоминающее азарт. Это чувство пробегало по коже мурашками, оставляло на языке привкус адреналина, заставляло дыхание сбиваться в странном предвкушении. Она ненавидела это ощущение, заставлявшее ее с извращенным нетерпением ждать следующего хода близнецов, чтобы показать, на что способна Малфой. И сегодня, когда из-за угла донесся приглушенный смех и резкий вскрик, ее ноги сами понесли ее на звук. Увидев сцену – рыжую Уизли, прикрывающую дрожащую первокурсницу, трех слизеринок с хищными ухмылками и Монтегю, склонившегося над ними, – Кассиопея двинулась вперед, даже не успев, как следует, обдумать последствия. Сейчас девушка понимала – этот инцидент ей еще аукнется. Ни один слизеринец не стерпит подобного публичного унижения. Особенно – чистокровный волшебник. Что же ею двигало? Рациональные объяснения выстраивались в четкую линию: демонстрация силы, желание поставить на место Монтегю. Но почему-то в памяти всплывал встревоженный взгляд Уизли, адресованный не ей, а маленькой слизеринской первокурснице. Чтобы выкинуть эти мысли, Кассиопея намеренно представила себе перешептывания в коридорах и косые взгляды. Но вместо привычного ледяного смирения ощутила легкое покалывание в кончиках пальцев. Почти... удовлетворение. Она встряхнула головой, отгоняя от себя непростительные мысли. Это была минутная слабость. Не более. Что угодно, лишь бы не признавать: когда Кассиопея увидела гриффиндорку, несмотря ни на что вставшую на защиту первокурсницы, в заледеневшей душе слизеринки шевельнулось позабытое, давно похороненное годами чувство. В голове звучало слово, которое она не решалась произнести даже мысленно. Смешное и глупое. Друзья. Как будто в ее мире могло быть место чему-то столь хрупкому. Напряженная атмосфера между слизеринцами и гриффиндорцами казалась почти осязаемой. Ученики двух факультетов сидели, словно разделенные невидимой, но непреодолимой баррикадой, тщательно избегая даже случайных взглядов в сторону «вражеского» лагеря. Малфой сохраняла бесстрастное, ледяное выражение лица, но тонкое перо в ее руке то и дело предательски подрагивало, оставляя на пергаменте неровные штрихи. С самого утра она ощущала на себе колючие, оценивающие взгляды однокурсников. Очевидно, Монтегю со свойственным ему красноречием уже разнес весть о вчерашнем инциденте по всему Слизерину. Угрызений совести Кассиопея не испытывала, но ее нервы были натянуты до предела в ожидании неизбежных нападок со стороны слизеринцев. Внезапный взрыв смеха разорвал напряженную тишину, и Малфой вынырнула из своих мыслей. Близнецы Уизли, сидевшие в дальнем углу кабинета, вели себя с вызывающей беззаботностью. Их рыжие головы, яркие, как вспышки пламени, резко выделялись на фоне затянутого серыми тучами неба. Гриффиндорцы перебрасывались записками, дергали сидящих рядом девушек за косы, громко хохотали – с вызывающей беззаботностью, будто наслаждались всеобщим вниманием и этой натянутой тишиной. Девушка поджала челюсти, чувствуя, как зубы сошлись в болезненном скрежете. Слишком уж невинно выглядели Уизли – будто не они вернули ей изуродованный фолиант с той издевательской, тетральной демонстративностью. Каждый их жест, каждая ухмылка казались частью спланированного спектакля. Было ясно одно: близнецы уже вели свою игру. А она, Кассиопея Малфой, до сих пор даже не понимала, по каким правилам ей предстоит играть. Когда профессор Люпин вошел в класс, Малфой невольно замерла, забыв на мгновение о гриффиндорцах. Преподаватель выглядел так, будто находился на грани истощения. Его и без того бледное лицо отливало болезненной желтизной. Глубокие тени под глазами стали почти фиолетовыми. Свежий шрам над левой бровью – розовая, воспаленная полоса – подрагивал при каждом движении. В памяти всплыло язвительное замечание Снейпа: «Наш отважный профессор опять играет в героя, изучая местную нечисть». Взгляд Кассиопеи скользнул по шрамам на лице преподавателя, которые могли оставить когти оборотня, клыки вампира... Или, что более вероятно, нечто намного опаснее. – Сегодня мы продолжим изучение защитных заклинаний, – голос Люпина прозвучал хрипло, но непривычно твердо. – И сделаем это через практику волшебных дуэлей. По классу прокатился возбужденный шепот. Но Кассиопея не разделяла всеобщего оживления, ошутив, как холод пробежал по позвоночнику. В обычно теплых медовых глазах профессора зажегся стальной блеск, какой бывает у тех, кто слишком хорошо знаком с настоящей магической схваткой. – Да, это несколько выходит за рамки программы, – уголки его губ дрогнули. – Но чтобы по-настоящему овладеть магией, ее нужно прочувствовать кожей. Разбивайтесь на пары. Резкий хруст пера прервал тишину. Малфой разжала пальцы – чернильные капли растеклись по пергаменту. Как же она презирала это примитивное искусство боевой маги. На занятиях у Снейпа все было иначе – там ценились знания, эрудиция, тонкое понимание свойств зелий. Здесь обнажалась ее главная слабость – отсутствие магической сноровки. Перспектива публичного провала сдавила горло тугой петлей. Вместе со всеми Кассиопея медленно поднялась, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. Внутри все сжалось в ледяной ком. Люпин обвел класс внимательным взглядом. – Первое правило – заклинания только из школьной программы, – профессор сделал многозначительную паузу, дав словам повиснуть в воздухе. – Второе – мы здесь не калечим, а учимся. Третье – бьем строго с позиций, минимум пять метров дистанции. Никакой беготни! Его последняя фраза прозвучала с горькой, издевательской ноткой: – И постарайтесь получить удовольствие! Малфой подавила тяжелый вздох. В этот момент даже купание в яме с флоббер-червями казалось ей куда более привлекательной перспективой. Как и ожидалось, все мгновенно потянулись к однокурсникам. Кассиопея уже сделала шаг к ближайшему слизеринцу, когда перед ней внезапно выросла высокая фигура. Гвендолин Трэверс встала в вызывающей позе, скрестив руки на груди, ее губы растянулись в мерзкой, самодовольной ухмылке. Ну, разумеется, кузина Монтегю – и это сразу после вчерашнего инцидента. – Ну что, Недокровка, – Трэверс хищно улыбнулась, приблизившись к девушке, – потанцуешь со мной? Кончик ее палочки игриво качнулся и замер в сантиметре от носа Кассиопеи. В янтарных, хищных глазах плясали опасные, голодные искры. Разум яростно кричал отступить. Выбрать любого другого – менее опасного, менее предвзятого противника. Гвендолин славилась на уроках не просто мастерством, а особой, безжалостной точностью и скоростью. Но отступить – значило признать слабость. Показать страх. Малфой медленно выпрямилась во весь рост, ее взгляд стал ледяным и острым, как клинок. Легким движением указательного пальца девушка отстранила кончик древка от своего лица. – А ты собираешься учить меня балету, Трэверс? Гвендолин запрокинула голову, ее медные волосы рассыпались по плечам. Звонкий смех прозвучал неестественно громко, с надрывом, как треск разбитого стекла. – Ах, Малфой, – девушка отставила мизинец в изящном жесте. – Твоих жалких способностей едва хватит даже на примитивные элементы. – Вижу, все поделились на пары, – голос Люпина вновь завладел вниманием учеников. – Занимайте позиции на пятиметровой дистанции. Атакуем только по команде! Трэверс обнажила зубы в торжествующей ухмылке. Ее подбородок вздернулся вверх – немой вызов, полный презрения. Малфой ответила холодным взглядом и отошла, принимая боевую стойку. Язвительные комментарии вертелись на кончике языка, но девушка только плотно сжала губы. Сейчас важно было сохранить хладнокровие – Гвендолин явно рассчитывала вывести ее на эмоции. – Начали! Палочка Кассиопеи взметнулась молниеносно, на долю секунды опережая противницу. – Глиссео! Сноп желтых искр брызнул из палочки, и каменный пол под ногами Трэверс превратился в идеально гладкий, маслянистый каток. Лицо соперницы исказилось смесью шока и ярости, когда ее ноги разъехались в стороны. Руки инстинктивно взметнулись вверх, обнажая незащищенную грудь. Этого мгновения было достаточно. – Ступефай! Алый луч ударил точно в солнечное сплетение, отшвыривая Трэверс назад, как тряпичную куклу. Слизеринка с глухим стуком грохнулась на пол, ее палочка, подпрыгнув, чудом осталась в ослабевших пальцах. По классу пронесся приглушенный ропот. Кассиопея ощутила короткий укол торжества, который тут же сменился леденящим предчувствием. Это было слишком... легко. Лицо Гвендолин, вначале побелевшее от шока и унижения, вдруг залилось густой багровой краской. Ее идеально подведенные губы исказились в беззвучном, зверином оскале. Она поднялась не как человек – а как нечто, распрямляющееся из самой тени. – Ты заплатишь за это, Недокровка… – прошипела девушка, вновь становясь перед соперницей с лицом, искаженным чистой ненавистью. Не успела Малфой перевести дух, как воздух вокруг взорвался свистом и светом. «Протего Максима!» – щит едва успел материализоваться, когда первые разноцветные молнии врезались в него с оглушительным грохотом. Каждый удар отдавался в костях болезненной вибрацией, заставляя зубы стучать. Точность и ярость, с которой атаковала Трэверс, не оставляли Кассиопее ни секунды на передышку, ни шанса на контратаку. Трещина. Золотистая поверхность щита помутнела, покрылась паутиной изломов. Еще одна. Защита рассыпалась с хрустом разбитого стекла, осыпав ее осколками магической энергии, горячими искрами опалившими кожу. Два молниеносных попадания – в бедро, затем в диафрагму – заставили Кассиопею согнуться пополам. Воздух с силой выбился из легких. Девушка прикусила губу до крови, чтобы не застонать от боли, и солоноватый привкус заполнил рот. – Жалкая посредственность, – констатировала Трэверс, с презрением откидывая мешающую прядь волос. Девушка вернулась в исходную позицию с грацией хищницы, уверенной в своей добыче. Кассиопея распрямилась, с трудом превозмогая огненную боль в боку. Поединок продолжился с удвоенной силой. Казалось, само время замедлилось, растягивая каждый мучительный момент до бесконечности. Легкие у Малфой горели, мышцы ныли от перенапряжения, а пальцы на палочке предательски дрожали, сбивая прицел. Гвендолин же, напротив, будто обрела второе дыхание – ее движения становились точнее, взмахи палочки короче, жестче и беспощаднее. Она не просто атаковала – она методично, с наслаждением, избивала Кассиопею. Большинство заклинаний Малфой принимала на себя, лишь изредка находя в себе силы для жалкого, неуклюжего уклонения, которое лишь распаляло противницу. – Экспеллиармус! Ослепительная вспышка. Ошеломляющий удар в грудь. Девушка ощутила, как теряет опору под ногами, как воздух со свистом рассекается в ушах... Глухой удар о каменную стену отозвался тупой волной боли во всем теле. Мир померк на мгновение, перед глазами поплыли темные пятна. Основной урон пришелся на правое плечо и спину – теперь они горели огнем. «Вот и все», – промелькнуло в затуманенном сознании. Конец. Кассиопея тысячу раз пожалела, что поддалась на этот дурацкий вызов. Легко ей теперь не отделаться. Собрав последние силы, Малфой попыталась подняться. Пальцы предательски тряслись, отказываясь сжиматься вокруг палочки – из локтя, по всей руке, простреливала острая, невыносимая боль. Поддерживая травмированную руку здоровой, девушка устало приподнялась на колени – и застыла. Гвендолин стояла в метре от нее в идеально выверенной боевой стойке, продолжая целиться острием палочки. В янтарных, безумных глазах горела первобытная, нечеловеческая ярость. – Трэверс… – почти беззвучно прохрипела Малфой, инстинктивно отползая к стене и вскидывая левую руку в беспомощном, защитном жесте. Но на лице противницы не было ни тени милосердия – только чистое, неразбавленное бешенство. Кончик ее палочки вспыхнул алым светом, и луч уже начал формироваться... Как вдруг что-то оглушительное сбило Трэверс с ног. Не заклинание разоружения – нет, это был удар грубой физической силы, от которого противница с коротким, переломленным визгом повалилась на спину. Ее палочка, отброшенная в сторону, звякнула и покатилась по каменному полу. Кассиопея медленно, с трудом фокусируясь, подняла взгляд. За спиной корчащейся на полу слизеринкой стоял Фред Уизли. Его зеленые глаза были подернуты дымкой, лицо – неестественно жестким и напряженным. В опущенной руке дымилась палочка. Их взгляды встретились на мгновение – ее растерянный и его отрешенный. И в этом молчаливом диалоге было что-то щемяще-неловкое, точно они внезапно оказались по одну сторону баррикад. К чему оба оказались совершенно не готовы.