Наследница

– Достаточно! Разойдитесь! – раздался голос Люпина. Гвендолин вскочила на ноги с кошачьей ловкостью. Ее пальцы судорожно сжали палочку, грозя сломать тонкое дерево. – Он сделал это намеренно! – ее голос взметнулся до визгливой ноты, и девушка выбросила руку, тыча пальцем в сторону Фреда. – Этот грязный кровопродукт ударил меня в спину! Напал, как подлый трус! По рядам гриффиндорцев прокатился возмущенный ропот. Джордж Уизли молча встал плечом к плечу с братом, его глаза угрожающе потемнели. Фред опустил плечи и неохотно повернулся к слизеринке. Слегка склонив голову набок, она сверкнул своей фирменной вызывающе-невинной ухмылкой. – Да ладно тебе, Трэверс, – парень театрально развел руками, – я просто уклонялся от летящего заклинания и неудачно отразил атаку. Нервы, понимаешь? Нелепая случайность. Утробно зарычав, Гвендолин сделала яростный шаг вперед, но Люпин резко преградил ей дорогу. – Хватит! Мисс Трэверс, ваше поведение возмутительно. Двадцать баллов со Слизерина. И останетесь после занятия. Пока Гвендолин, задыхаясь от злости и возмущения, сверлила Фреда ненавистным взглядом, Люпин подошел к Кассиопее. Та стояла, слабо опираясь о стену. Ее черные волосы выбились из гладкой прически, лицо было белым как полотно, но ледяные глаза горели холодным упрямством. Профессор протянул руку, но слизеринка только отшатнулась, точно раненый дикий зверь, пряча вывихнутую кисть за спину. – Вам нужна помощь, мисс Малфой? – Все под контролем, профессор, – с усилием выдохнула она, вкладывая в слова всю оставшуюся волю. – Просто досадная невнимательность. Не более того. Люпин скептически приподнял бровь. Его взгляд на мгновение задержался на побелевших от боли губах девушки, неестественном положении ее плеча, но спорить с упрямой ученицей не стал. Вместо этого обратился к замершему классу: – Урок окончен. Все свободны. Кроме мисс Трэверс. – Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по девушке и задержался на гриффиндорце. – Уизли, проводите мисс Малфой в лазарет. Кассиопея резко выпрямилась, игнорируя пронзающую боль. – Это совершенно излишне, – прошипела она, обращаясь не то к Уизли, не то к профессору. – Я в состоянии добраться сама. Фред, видя ее упрямство, лишь хмыкнул исподлобья. Но едва девушка сделала короткий шаг к выходу, как мир вдруг поплыл перед глазами, а пол ушел из-под ног. Чья-то рука ловко подхватила ее под локоть, прежде чем Малфой успела рухнуть на каменные плиты. Прикосновение было твердым, но на удивление аккуратным. – Не волнуйтесь, профессор, – голос Фреда раздался прямо над ее ухом, нарочито беспечный и громкий. – Доставлю в целости и сохранности. Анджелина Джонсон, до этого напряженно следившая за происходящим, не смогла подавить вздоха удивления и отвернулась. Ее взгляд скользнул мимо Фреда, мимо бледного лица Малфой, губы сжались в тонкую линию, а пальцы сжали пряжку сумки сильнее нужного. Кассиопея возненавидела в тот миг три вещи: свою слабость, насмешливый тон гриффиндорца и то, насколько обжигающе теплым было непрошеное прикосновение. Она должна была вырваться, оттолкнуть его, чтобы не показывать своей слабости. Но ее тело, преданное болью, отказалось слушаться, безвольно повиснув на руке гриффиндорца. Остатки гордости позволяли Малфой лишь отвести взгляд и стиснуть зубы, не произнося ни звука. Фред молча повел ее к двери, по-прежнему крепко придерживая. Но как только они вышли в пустынный коридор, Кассиопея дернула плечом и прошипела, пытаясь высвободиться: – Отпусти, гриффиндорец. Я не нуждаюсь в твоих услугах. Его пальцы сжались чуть сильнее, не причиняя боли, но и не отпуская. – Да ты едва на ногах держишься, Малфой. И простого «спасибо» будет достаточно, – парировал Фред, но в его насмешливом тоне проскальзывала тревога. Девушка рванула руку с такой резкостью, что едва не потеряла равновесие, и тяжело облокотилась на стену. Виски сдавило тупой болью. – «Спасибо»? – ее голос звенел от сдерживаемой ярости. – Разве я просила вмешиваться? – По-твоему, надо было просто наблюдать? – Фред язвительно поднял бровь. – Отличный вышел бы номер:«Слизеринка против слизеринки: бой насмерть». Зрелищно, конечно, но как-то бесчеловечно. – Отстаньте от меня! – ее слова вырвались хриплым, сбивчивым шепотом. – Хватит лезть в мои дела! И не тебе учить меня благодарности, не после ваших выходок! – Полегче, Малфой, – голос Уизли на мгновение стал тверже, без тени шутки. Девушка резко выпрямилась, оттолкнувшись от стены. Ее глаза, холодные и острые, как зимний лед, впились в него. – Объясни мне, гриффиндорец, – ядовито протянула она, – кто подстроил ту ловушку в библиотеке? Кто украл мой фолиант? Фред театрально развел руками: – Мерлин, Малфой, да мы же просто... Но конец фразы донесся до Кассиопеи будто сквозь толщу воды. Острая боль, которую она так старательно игнорировала, внезапно обрушилась на нее, вытесняя ярость и гордость. Девушка завалилась в сторону, больно приложившись плечом о стену. Предметы поплыли перед глазами. Только не сейчас. Только не при нем... Она попыталась оттолкнуться, но пальцы лишь беспомощно скользнули по камню. Кассиопея даже не почувствовала, как острая кромка стены оставила на ее ладони алый порез. Мир для нее с оглушительным звоном опрокинулся и погрузился во тьму. Уизли подался вперед, едва успев подхватить девушку, и застыл, внезапно ощутив хрупкость ее тела. Всего минуту назад она метала в него молнии, а теперь лежала без сознания – бледная, с влажными ресницами, удивительно беззащитная. – Ну, держись, Малфой, – пробормотал Фред себе под нос, думая о том, что бы он сказал себе еще три месяца назад. Он пошел быстрым шагом, стараясь сильно не трясти ее. Голова Кассиопеи беспомощно лежала у него на плече, гладкие волосы рассыпались по потрепанной мантии. Горький запах полыни и можжевельника вился вокруг, не похожий ни на один знакомый ему парфюм. Фред невольно прижал девушку чуть крепче. Сквозь ткань мантии он чувствовал, как хрупко ее плечо, как безжизненно повисла рука. Дыхание девушки коснулось его щеки, запустив волну мурашек по телу. Черт возьми, Малфой... Что так изменилось с тех пор, как он вырвал ее из лап дементора в Хогвартс-экспрессе? Он больше не видел в ней надменную слизеринку, вечно язвящую и смотрящую свысока. Сейчас девушка казалась ему самым обычным человеком – со своими масками, страхами и болью, что мелькнула тогда в библиотеке и была такой же настоящей, как и ее ненависть. И это пугало. Потому что было понятно. Потому что заставляло вспомнить собственные слабости. Внутри все сжималось от предательского желания – не подразнить, не поиздеваться, а по-настоящему помочь. Желания, которое обжигало, как пламя, к которому так и тянет поднести руку. Горячая волна стыда прокатилась по телу. Симпатия к той, кого он должен ненавидеть, казалась предательством. Единственным разумным выходом было отступить. Сделать эти чертовы два шага назад, пока это странное влечение не зашло слишком далеко. Небо, подернутое сплошной серой дымкой, тяжело нависло над замком. Из его белесой мглы медленно и бесшумно валил густой снег. Пушистые хлопья кружились в причудливом танце, подхваченные порывами ветра, и беззвучно устилали промерзшую землю. Едва за последним учеником закрылась дверь, наступившая тишина показалась Люпину оглушительной. Всей силой внезапно накатила усталость, и мужчина с глухим стуком обрушился в кресло, уронив голову на сложенные на столе руки. Пальцы, дрожащие от напряжения, впились в седеющие виски. Все тело ныло тупой, изнуряющей ломотой. Каждый мускул, каждый сустав предательски напоминал о той твари, которой он становился с каждым полнолунием. Профессор с силой выдохнул, словно пытаясь вытолкнуть из себя это воспоминание, откинулся на спинку стула и потянулся к верхнему ящику. Дерево жалобно скрипнуло, открывая взгляду стопку небрежно исписанных листов и несколько вырванных, будто в спешке, страниц. «Истоки Темной магии». Когда Дамблдор принес ему эту книгу, Римусу стоило огромных усилий совладать с собой. Она была ему ненавистна. Ее страницы были ключом к прошлому, которое он хотел бы не помнить – к тем временам, когда весь волшебный мир содрогнулся от ужасов Первой Магической войны. Римус, тогда еще совсем юный, вместе с друзьями стал частью сопротивления. И с каждым разом Мародерам все реже удавалось собираться просто так, не для заданий Ордена. Жизнь медленно рассыпалась на осколки. Джеймс женился – у него появились Лили и маленький Гарри, забота о которых занимала все его мысли. Питер съежился, стал еще более забитым и пугливым, превратился в бледную тень своего прежнего «я». А Сириус… Люпин с силой тряхнул головой, словно пытаясь отогнать навязчивый образ. А Сириус Блэк. Его лучший друг. Человек, ради которого он был готов на все. Оказался предателем, погубившим их всех. Долгие годы после войны Римус прожил, как изгой. Ютился в укромных местах, старался держаться подальше от людей, лишь изредка выходя на связь с постаревшим отцом. Он знал, что опасен. Боялся, что в один ужасный момент может потерять контроль над зверем внутри. Каждое полнолуние, видя на руках кровь, Люпин мог только слепо надеяться, что она его собственная, а не какого-нибудь случайного путника. Он и мечтать не мог, что Дамблдор предложит ему место преподавателя. Поможет достать дорогостоящее ликантропное зелье. Люпин не рассчитывал на подобную снисходительность после всего, что случилось. Но за свою помощь директор потребовал одну услугу. Присмотреть за ней. Впервые Римус увидел Малфой издалека – на вокзале Кингс-Кросс, в гуще суетящихся студентов. Солнечный луч выхватил из толпы ее профиль – острый, благородный, до боли знакомый. Худая фигура, с горделивой осанкой, и надменным взглядом, словно высеченная из мрамора. В тот момент воздух застрял в легких Люпина и сердце болезненно сжалось. Аделис. Девушка-парадокс. Слизеринка, которая ненавидела правила. Аристократка, презиравшая условности. Ее любопытство было опасным, почти саморазрушительным – оно заставляло ее лезть туда, куда другие боялись даже заглянуть. Именно это и привело когда-то девушку к ним, к Мародерам. Потому что в их безумной дружбе и рискованных авантюрах Аделис находила то, чего ей так не хватало в холодных стенах Слизерина – жизнь. Будучи младше на год, она тем не менее часто держалась чуть в стороне от их шумной компании. Ее истинным пристанищем стала даже не их четверка, а тихий, замкнутый однокурсник – Регулус. Два одиночества, нашедшие друг в друге понимание. Но когда девушка на вокзале Кингс-Кросс повернулась, иллюзия рассыпалась в прах. Да, черты лица были теми же, но в глазах не было и тени той теплоты и живого огня, что заставлял когда-то Аделис смеяться до слез и швырять книги в Сириуса в приступе злости. Взгляд Кассиопеи был пустым, ледяным, отрешенным. Взгляд человека, выросшего в клетке. Воспоминание нахлынуло внезапно, неумолимое и удушающее. И Люпин сжался, словно сдаваясь под его давлением. Туманная ночь. Пожар, пожирающий поместье. Кровь на его руках. И она... Аделис, умирающая, хрипящая одной единственной просьбой: «Рим... сохрани ее. Сбереги... от них. Никто не должен узнать...» Он дал слово. Поклялся. А наутро, обезумев, совершил самое большое предательство в своей жизни. Принес малолетнюю девочку, завернутую в окровавленный плащ ее матери, в родовое поместье Малфоев. Передал в холодные, ухоженные руки Нарциссы. В этот величественный, бездушный склеп. Потому что был оборотнем. Потому что был нищим. Потому что был трусом, который испугался ответственности. Теперь Люпин чувствовал всю тяжесть этого предательства на своих плечах. Он не просто подвел ее. Римус предал последнее доверие Аделис, уничтожив ее наследие собственными руками. И теперь был обречен смотреть в глаза ее дочери – этой живой, безмолвной укоризне его трусости – и делать вид, что он всего лишь ее профессор. Нет, не профессор. Тюремщик. Назначенный Дамблдором сторож, цель которого сделать так, чтобы она не столкнулась раньше времени с тем, к чему не была готова. С правдой. Исполнить, наконец, одно из обещаний, данных Аделис. В память о девушке, чей огонь и жажда жизни навсегда остались в его сердце – вечным укором и последней надеждой. На следующий день Люпин вернет книгу с измененными страницами туда, где ее спрятали близнецы – даже не подозревающие о том, что профессорам известно гораздо больше. Золото заката струилось сквозь ветви древнего бука, окрашивая страницы «Теории магических трансформаций» в теплые, медовые тона. Римус Люпин, прислонившись к шершавой коре, вдыхал пряный аромат нагретой за день травы, пытаясь отогнать мысли о приближающемся полнолунии. Вода у берега лениво плескалась, а хор лягушек в камышах выводил свою монотонную серенаду. Тишину внезапно разорвали торопливые шаги и прерывистое дыхание. – Уф! Чтоб эти проклятые ступени провалились! – звонкий, раздраженный голос прозвучал так близко, что Римус вздрогнул. Рядом с ним на траву рухнула Аделис Малфой, словно ураган в шелковистой мантии. Ее платиновые волосы, обычно собранные в безупречную укладку, растрепались и рассыпались по плечам солнечными бликами. Из переполненной сумки с грохотом вывалились три увесистых тома, несколько свитков пергамента и странный блестящий прибор, напоминающий сломанную астролябию. Римус не сдержал легкой улыбки, наблюдая, как она, покраснев от бега и ярости, смахивает со лба непослушную прядь. – Что?! – резко обернулась девушка к нему, и последние лучи солнца заиграли в ее блестящих глазах. – Опять Сириус? – спросил Римус, стараясь сохранить невозмутимость. – Да! Этот самовлюбленный, эгоистичный... – книга по Зельеварению с глухим стуком приземлилась в кусты, вспугнув пару стрекоз. – Шестой раз на этой неделе? – Римус приподнял бровь, но уголки его губ предательски дрогнули. Ее буря эмоций всегда казалась ему такой живой, такой искренней по сравнению с его вечной внутренней сдержанностью. Аделис замерла. Ее тонкие пальцы впились в траву, выдергивая с корнем несколько травинок одну за другой. Люпин видел, как она борется с собой – настоящая слизеринка, не позволяющая эмоциям взять верх. Но уже через мгновение ее губы дрогнули, и Малфой, фыркнув, показала язык с таким искренним, детским негодованием, что Римус невольно рассмеялся. В этот момент она казалась не высокородной наследницей древнего рода, а взъерошенным птенцом. В его смехе прозвучала горькая нота. Он слишком хорошо знал, как Сириус – его лучший друг, – играл с Аделис, словно с изящной заводной игрушкой. Дразнил, притягивал и отталкивал, наслаждаясь каждой ее реакцией. И это бесило Римуса больше, чем он готов был признаться. Вызывало у Люпина желание помочь и уберечь. – Римус... – ее голос внезапно стал тише, потеряв всю воинственность. – Скажи честно... может, я что-то делаю не так? Я слишком навязчива? Слишком... Лучи заката скользили по ее идеально прямым плечам, подчеркивая мягкие, благородные черты лица. Но в глазах девушки читалось нечто большее – острый, живой ум и ненасытная жажда знаний, заставлявшая ее спорить с профессорами на равных. – Мне не кажется, что дело в тебе, – мягко ответил Римус, будто старший брат, утешающий сестру. – Сириус просто... Сириус. Хочешь, я с ним поговорю? Ее лицо озарилось – не надеждой, а чем-то более хрупким и трогательным: детской верой в то, что старший друг поможет все исправить. – Правда? Обещаешь? – Обещаю, – сказал Люпин тепло, но с легким грузом ответственности на душе. Их пальцы ненадолго соприкоснулись, когда она помогала ему подняться. Ее прикосновение было теплым. Это было одно из первых обещаний, данных ей. И одно из первых, которое он не сдержит. Над озером сгущались сумерки, окрашивая воду в свинцовые тона. Римус еще не знал, что этот вечер навсегда врежется в его память – станет одним из тех воспоминаний, что будут жечь его годами, как упрек в том, что он не уберег свою младшую подругу. Когда Аделис не станет, а Сириус... Но это будет потом. А пока они шли к замку, и ее смех звенел в прохладном вечернем воздухе, чистый и беззаботный, а Люпин чувствовал лишь спокойную, глубокую нежность и чувство долга.