Тип 91

Ты прекрасней всех в дворе, Ты сделал весь микрорайон, Тобой гордится вся улица. Ты починишь мне водогрей, И позавидует весь дом, Что ты мне хочешь понравиться.

Майки знает, что его считают монстром. Непобедимый Майки. Глава Токийской Свастики. Слава идёт впереди него. Слава идёт впереди него, и иногда Майки кажется, что он за ней не успевает. Она, тёмная и чудовищная, давно возвысилась над ним и заслонила собой. За ней как за щитом. За ней его совсем-совсем не видно. — Знаешь, Кенчик… — Не называй меня так. — Знаешь, Кенчик, иногда я думаю: а нахуя это всё? Мы могли бы просто взять наши байки и уехать в закат. Он лежит на кровати Дракена, подмяв под себя его подушку: кондиционер с ароматом лотоса. Для человека, имеющего всего три волосинки в косе, Кенчик слишком уж заморачивается с этими всякими примочками. — Ты ебанулся? Не хочешь ты этого, — говорит Дракен, переворачивая страницу журнала. Тюнинговый каталог для байков: светодиодные ленты, задние стропы, защитные наклейки на баки всех сортов и расцветок. Майки сам подогнал ему этот журнал и знает, что завтра он уже пойдёт по рукам. Сначала его получит Мицуя, прочитает бережно и передаст следующему в идеальном состоянии. После Чифую на страницах останутся жирные следы — капли лапшичного бульона. Баджи откажется от своей очереди, потому что уже прочитал всё вместе с Чифую (это он вырвал несколько особо понравившихся страниц, чтобы позже обклеить ими стену). Пачин получит журнал последним, потому что после него он станет непригодным для чтения. — Не хочу, — подтверждает Майки. Дракен знает его слишком хорошо. Не понимает, нет, никогда не понимал, но знает. Дракен выучил его, как учат стишки первоклассники — повторяют строки, не вдумываясь в смысл. Майки в который раз пересчитывает фотографии на стене Кенчика. Сентиментальный он, его ручной дракон. Потому никого и не пускает в своё логово. Хранит свои сокровища ревностно, жадно. Но Майки — исключение. Всегда исключение. Знать бы ещё, из какого правила. — А нахуя ты Эмму на свою доску желаний присобачил? — спрашивает с выверенной по грамму насмешкой. Главное не переборщить с интересом. Не впустить в голос грызущее собственничество. — Уебать? — спрашивает Дракен. Вспыхивает он моментально. Разгоняется до сотни километров в час за секунду почти с тем же рёвом, что СВ250Т Майки. Они похожи, его любимый мотоцикл и его любимый долбоёб. — Должен же я знать, какие у тебя планы на мою сестрёнку, — Майки надувает губы, пародируя Эмму. Проверяет: узнает ли Дракен в его мимике черты сестры? Всколыхнётся ли что-то в его взгляде? Встанет ли по инерции хуй? — Чё, благословить меня хочешь залупой по лбу? — Кенчик скалится, щерится, аж желваки играют. Лепота. — Ну, если ты собираешься её трахнуть… — Завали, бля, — он поднимается, нависает над ним колоссом, смотрит зверем. Майки видит катастрофу под его кожей. Взрывной апокалипсис совершенно другого пошиба, нежели тот, что сидит в нём самом: ледяная ядерная зима. Сквозь тонкие стены слышатся короткие стоны и размеренный грохот: кто-то кого-то вдалбывает в кровать. Эту симфонию борделя Майки знает уже не первый год — услада для ушей. — Да! Да! Ещё, папочка! Сильнее! Глубже! — старается женщина в соседней комнате. После она придёт стрелять у Кенчика сиги, и голос её будет хриплым и безразличным. Дракен назовёт её «тётушка», а она, отхлёбывая дешманское пиво, будет поправлять стринги, впившиеся в целлюлитную задницу. «Когда мы захватим мир, — сказал как-то Дракен, — мы разъебём все бордели по камушку». Мелким он тогда был. Лопоухим, смешным. — Как думаешь, Эмма так же будет… Кулак Дракена врезается в подушку, которую успевает подставить Майки. Тяжёлая туша наваливается сверху, вдавливая в матрас, и Майки со смехом уворачивается от яростных ударов. Дракен быстрый, но Майки быстрее. Обхватывает его талию ногами, сжимает бёдрами и: — Да! Да! Ещё, папочка! Сильнее! Глубже! — тем же тоном. Так громко, так пошло, что за стенкой озадаченно притихают. Лицо Кенчика застывает на секунду на пике гнева — брови сведены, рот искривлён, глаза сверкают обещанием насильственной смерти. А потом — неуловимое мгновение — черты его сминаются внутренней борьбой, и Дракен ржёт. Смех всегда вытеснял его ярость — раздувался, разрастался в груди, низкий, гортанный. Это давно проверенное средство: если Кенчик злится — надо спиздануть что-то идиотское. Словно к дурашливому веселью эта дылда предрасположена сильнее, чем к ослепляющему гневу. Майки это всегда завораживало. Как мог ребёнок, кинутый шлюхой в борделе, научиться смеяться прежде, чем хмуриться. Майки снова неправдоподобно стонет, и Дракен пытается придушить его подушкой. Здесь, в перманентно занятой гостевой комнате массажного салона, они обычные подростки. Здесь пахнет лавандовым маслом и ароматическими свечами, а не кровью и мочой тёмных токийских переулков. Здесь Кенчик снимает тяжёлые байкерские ботинки, ходит босой, в протёртых на коленях трениках, в футболке с растянутой горловиной. Здесь в ящике стола Дракен складирует сладости, которые Майки бесстыже подворовывает. Фантики валяются по всей кровати, и когда Кенчик сползает с него, ложась рядом, они тихо шуршат. — Блять, сколько раз тебе говорить: хорэ жрать в моей постели. — Кто ж виноват, что в твоей постели вкуснее всего. Дракен больно пинает его в бок, и Майки позволяет. Иногда в качестве поощрения он пропускает его удары, но они оба знают, что это игра в поддавки. Снисходительный подарок. Может, как-нибудь по случаю дня рождения Майки разрешит его отпиздить. Кенчик, конечно, откажется, но будет весело наблюдать, как исказится при этом его лицо. Майки чувствует на себе долгий задумчивый взгляд и чуть поворачивает голову, кивая, мол, чё зыришь? — Я не собираюсь спать с твоей сестрой, — говорит Дракен. Спать. Только он может использовать это слово с такой серьёзной миной, находясь в борделе. — Почему нет? — Майки не улыбается, хотя следовало бы. Он ведь знает, что заточку в собственном боку надо проворачивать исключительно с ухмылкой. — Она тебя хочет. — Её проблемы, — огрызается Дракен, словно может этой своей хмуроёбистостью кого-то обмануть. Хотя, наверное, кого-то и может. Но Майки — исключение. Всегда исключение. — Не-а, — тянет он так приторно, что впору засомневаться: что было завёрнуто во всех этих фантиках? Дешёвый шоколад или дешёвая драма, скрипящая теперь у Майки на зубах. — Если у тебя не встаёт на такую, как Эмма, то это твои проблемы. Скажи, Кенчик, тебе все яйца поотбивали и теперь… — Ебало. Защёлкни. — Я просто беспокоюсь за тебя, — Майки делает честные глаза. Расковыривает кровоточащую гнойную рану. Снова и снова провоцирует Кенчика на реакцию, на драку, на… На что-то, словами не описанное, головой не обдуманное. — Вдруг детство в шлюшьем притоне сломало тебе психику и елду. — Сейчас мой кулак сломает тебе зубы. — Обещания, обещания… — Майки устраивается поудобнее, ложится поближе, притирается к Дракену бесстыже и безнаказанно. Кенчику похуй. Кенчик уебёт любому, кто коснётся его плеча, но Майки он всегда позволяет любой контакт. Майки он носит на руках. Буквально. — Нет, серьёзно, вдруг у тебя там всё отсохло, — Майки решительно опускает ладонь на его пах — дерзкий ход конём. Целым, блять, табуном и прямо нахуй. Дракен — это смертоносное чудище — не успевает среагировать, а Майки уже крепко сжимает сквозь неплотную ткань его мошонку и… Замирает. Хуёвина эта, тарабанящая в груди. Замирает. Потому что член Дракена твердеет под ладонью Майки. — Чт-т… Что ты, блять… Растерянный Кенчик — это явление сложное, неизученное, потому что редкое, как извержение вулкана. Как шаровая молния, прошивающая грудь. Как огненный смерч — та самая невозможная дичь, когда напор раскалённого воздуха достигает ураганных скоростей. Когда вихрь подхватывает пожарище и разносит его по всему миру. Сжигает всё на своём пути. Дракен отпихивает его с силой, и стена врезается Майки в спину, выбивая из лёгких воздух. Но уже слишком поздно. Составы не меняют, когда поезд мчится в пропасть. Бинты не накладывают на обугленные трупы. — Сука. — Кенчик… Майки не знает, что хочет этим сказать. Наверное, всё. Дракен злится. Он сейчас или стену прошибёт своим кулачищем, или чужую клетку рёбер. Впрочем, во втором случае ему придётся встать в очередь. Сразу за разметавшимся сердцем самого Майки. Если Кенчик в ярости — надо спиздануть что-то идиотское. И Майки говорит: — Да ладно тебе, один раз — не пидорас. Я так сестрице и передам. Дракен не смеётся. То ли шутка не зашла, то ли зашла слишком глубоко, по-ножевому. «Да! Да! Ещё, папочка! Сильнее! Глубже!» Майки ждёт. Что дальше? Кенчик вышвырнет его из своей комнаты? Они устроят мочилово? Очищающее, как ебучий катарсис. А потом, в крови и поту, они поржут над ситуацией? «Ну же, — думает Майки. — Скажи что-нибудь». «Скажи: "Гормоны расшалились", и я, так уж и быть, сделаю вид, что верю». Но Дракен трёт ссадину на брови — они, суки, всегда чешутся, заживая. Дракен вздыхает по-взрослому тяжело. Говорит: — Да ебись оно всё. И сгребает в кулак ткань на груди Майки, вздёргивая его на ноги — силищи-то, силищи… Майки знает: сейчас въебёт. Он даже позволит. И Дракен действительно размахивается. Кулак у него тяжёлый, удар поставленный. Скула напитывается, наливается болью, и Майки улыбается: бей ещё. Давай, в мясо, в кровавую кашу. Сотри это лицо, нарисуй новое синяками, вылепи другое опухолями. Выбей из меня всё, что я так и не смог вытравить. Дракен хватает его за волосы, и Майки слишком хорошо знает, что будет дальше: здравствуй, колено, добро пожаловать в мой рот. Он не закрывает глаза рефлекторно, неосознанно и пропускает момент, когда вместо того чтобы дёрнуть его голову вниз, Дракен тянет его вверх, и вместо крошева из зубов Майки чувствует в своём рту чужой язык. И блять. Лучше бы он сломал ему рожу коленом. Лучше бы он голыми руками хребет его вырвал, лучше бы размозжил голову, лучше бы ноги переломал, лучше бы… Всё, что угодно, если честно, лишь бы не целовал его с такой злой животной нежностью, с такой ласковой ненавистью. Лишь бы он не кусал его остервенело, рвано, будто никогда не умел использовать свой рот для чего-то столь бесполезного, безболезненного. Лишь бы он не останавливался. Ёбаный пиздец, лишь бы он не останавливался. Но Дракен отталкивает Майки с той же резкостью, с которой прижал его минуту назад. — Какого хуя? — спрашивает он так, будто это Майки полез к нему первым. Словно это он вылизывал его рот, мял его губы. — Что? — выходит слишком растерянно, пьяно. Палевно и выплавленно, будто слова растаяли в глотке, и теперь Майки истекает ими. — Какого хуя ты отвечал? Вот так предъява, конечно. — А ты меня засосал, чтобы я тебя ёбнул? — Майки вздёргивает бровь, но лицо его слишком явно противоречит само себе. Бессмысленное, дебильное его лицо. Тут уже всё, конечная: вздёргивай бровь, не вздёргивай — этот кран уже не перекрыть. Мы тут все, блять, утонем. — Ну типа, — выплёвывает. Рычал бы, если бы звуковой состав позволял. Рычал бы раненным зверем, на весь мир обозлённым за то, что всегда открыт, всегда распахнут настежь, сколько носов ни сломай, сколько цемента в себя ни влей. — План года, хули. — У тебя лучше есть? Нет. Нет у него планов на такие случаи. Никогда он не видел смысла планировать невозможное. Мир захватить? Да как два пальца. Целоваться с Дракеном? Ага, конечно, а потом на единороге улететь по радуге в пизду. Знал бы, что это реально, трёхтомник бы с планами написал. Пятилетку с подробнейшими инструкциями. — Конечно, — Майки блефует лишь отчасти. Мозг его работает на опережение. Он представляет их будущее с неоновой яркостью, как будто оно уже наступило: ныкаться по углам, трахаться остервенело, раны друг другу зализывать, нежность друг другу причинять с особой жестокостью. На войне оно всегда так — отчаянно и безнадёжно. Сдохнуть потом в одной канаве, перебитыми пальцами дотянувшись до чужой руки. — Пиздишь как дышишь, — говорит Дракен, морщась, как от боли. — Смотри, — Майки тянется вверх — вымахал же, блять, мутантище, поди достань. Дракен наклоняется, облегчая задачу. Застывает близко-близко — так, что фокус на его лицо не навести, только и остаётся, что пялиться в разбившийся, разлитый по радужке зрачок. Глаза его цвета теней тюремной клетки токийских переулков. Срок там можно отбыть. Пожизненный. — Не дышу. И он действительно не дышит, словно лёгкие живьём из его груди вырезали. Внутри разрастается что-то, давит. Жернова проворачиваются, зажёвывая плоть, кроша кости. Майки не сразу узнаёт это чувство: слишком давно он его не испытывал, запрещая себе. Страх. Вот это как называется. Вот что бьётся в нём, вот что пульсирует горячо, отрывисто. Страх сдохнуть в одной канаве, перебитыми пальцами до чужой руки так и не дотянувшись. Дракен не двигается, и Майки подаётся к нему сам — выше, выше, так вздёргивают висельника в петле. На войне оно всегда так — отчаянно и безнадёжно. В конце концов, они всегда мечтали сжечь этот мир дотла. Так пусть. Гори-гори ясно.