Тип 91

Наждак твоих глаз. Тепло твоих рук. Не приближайся — не превышай дозу. Всё не пройдёт, пока я бамбук, А ты — горное озеро.

Майки раскидывается словами щедро, но прицельно. Дракен тысячу раз слышал его «люблю» — крохи, брошенные голодающим птицам размашистым жестом господина. «За это я и люблю тебя, Мицуя». «Такемучи, мой любимый дурачок». «Верни Баджи, я ведь очень его люблю». «Кенчик, любовь моя». Когда Майки говорит своё «люблю», он улыбается, как улыбаются старушки на лавочках, подкармливающие голубей. Как улыбаются собачники, позволяющие питомцам вылизать тарелку. Любовь его — милостыня. Объедки. Любовь его — инструмент, не более чем отвёртка, с помощью которой можно подкрутить винтики в отлаженном механизме. Все они, потерянные дети Токио, втайне мечтают только об одном, и Майки расчётливо сцеживает им свою любовь — капля за каплей, не превышая дозу. Достаточно, чтобы подсесть. Никогда не достаточно, чтобы насытиться. «Фишка в том, — как-то сказал Майки, — чтобы всегда оставлять голодающих голодающими. На грани истощения и нужды». Дракен не понял тогда, о чём он говорит. Сколько им тогда было? Двенадцать? Тринадцать? Майки часто говорит пугающе серьёзные вещи, а потом улыбается, щурясь, как от солнца, и требует зонтик для коктейля, капризно надувая губы. Мол, смотри, Кенчик, я такой же ребёнок, как ты. Нет, знаешь, я куда больший ребёнок, я инфантилен и очарователен ровно до тех пор, пока нет. Дракен никогда не говорит этого. «Люблю». Воспитанный шлюхами в массажном салоне, он с самого детства знал, что любовь — это то, за чем приходят обрюзгшие извращенцы. Любовь — это то, что они покупают, оставив на тумбочке смятые, грязные от потных ладоней купюры. Каждую ночь, засыпая, Дракен слышит дешёвые стоны, фальшивые признания, пошло растянутые вздохи: «А-а-ах, я так люблю, когда ты… Да, да, вот так!» Иногда в его снах Майки стонет точно так же. Это хуёвые сны, честно говоря. Послевкусие у них мерзкое. Дракен просыпается, смотрит в потолок и думает: лучше бы ему снова всадили в живот нож. Лучше бы на этот раз не промахнулись. Но после таких снов всегда наступает утро — это константа. Пожалуй, единственная константа в их переёбанной жизни. И они снова идут на стрелку, потому что ходить в другом направлении уже годы как разучились. — Кенчик, — зовёт Майки. «Кенчик» — это то же «люблю», но сказанное иначе. Из других букв собрано, другими звуками наполнено. Та же интонация, та же улыбка. Те же крохи, брошенные на мокрый асфальт. Жри, сука. Знаю ведь, что голодный, как скотина. — А почему дракон? «Потому что я был мелким долбоёбом и считал, что нет в мире ничего круче, чем дракон на полрожи», — думает Дракен. Но Майки это и так понимает. Майки знает его наизусть, видит его насквозь — вот насколько он стеклянный, насколько прозрачный. Невидимый, оттого что привычный. — Потому что бабочку уже набил на пояснице, — говорит он серьёзно. Всё, что он говорит своим низким голосом, звучит железобетонно. Майки смеётся заливисто, звонко. Он всегда смеётся со звуком упавшей люстры. Вдребезги. Дракон… Какой из него дракон? С тех пор как он встретил Майки, он был и остаётся псом. Верной дворняжкой, сидящей у его ног. Преданно заглядывающей в глаза. Лижущей пальцы. С тех пор как он встретил Майки, его лицо стало единственным, что имеет смысл. Дракену сложно объяснить это даже самому себе. Просто это чувствуется правильным. Логичным. Обманчиво добродушная плавность его черт. Подвижность его мимики. Разрез его глаз, пшено его волос — он будто создан был золотистым ретривером, но выбрал путь бойцовского бульдога. Или ебучего тираннозавра. Его глаза… Его глаза цвета лютого пиздеца. Цвет их не занесён ни в один каталог, его не найти ни в одном спектре. Если бы Майки пропал без вести, а все фотографии исчезли бы следом, и Дракену пришлось бы составлять фоторобот, он не смог бы описать этот цвет. Он мог бы сказать, что глаза его — это ехать по мокрому от дождя асфальту, когда рёв мотоцикла обрывается визгом шин, и мозги потом собирают по всему городу, сгружая конечности в закрытый гроб. Он мог бы сказать, что глаза его — раскрошившийся по бумаге грифель. Он мог бы сказать, что глаза его — это с ножом на перестрелку. Это идти и знать, что не вернёшься. — Может, мне тоже набить дракона?.. — тянет Майки, сочетая в своём голосе старческую скуку с детским живым любопытством, словно весь мир — самая интересная игра, в которую он заебался выигрывать. — Вот здесь, — он касается своей шеи, и Дракен скользит по ней взглядом так, словно никогда не хотел провести по ней языком. Он выдрессировал себя безупречно. Кто хороший мальчик? Кто тут хороший мальчик? Бог, блять, его знает. — В самом злачном засосном месте. Майки смеётся собственной шутке, а Дракен думает о расплывшихся гематомах на шеях шлюх — уродливых печатях уродливой любви. Думает о том, что Майки не из тех, кто стал бы марать своё тело. Он даже драться предпочитает ногами, словно бережёт руки. И для чего, спрашивается?.. — Набьёшь, когда я сдохну, — отвечает Дракен угрюмо. — А если я сдохну раньше? — Майки весело. О смерти он говорит так же, как о любви — беззастенчиво и беззаботно. Но этот язык знает и Дракен. На этом языке его говорить научили. — Не сдохнешь. — Конечно. Ты ведь не позволишь мне, Кенчик, — улыбается, подставляет лицо серому небу так, словно ему оттуда всегда светит какое-то особое, для него одного существующее солнце. Нет. Не позволит. Сам себе глотку перегрызёт, но не позволит. Да и не мрут такие, как Майки. Главные герои собственных повестей. Добираются до эпилога, заковавшись в сценарную броню. Такие в бездну прыгнут — и разве что коленки разобьют. Чужие. Битой. Дракен знает, что у него самого судьба другая. Даже не так. Нет у него никакой судьбы, нет великой цели, смысла в нём — грош, брошенный из нарциссической жалости. Болтается в этом мире, как хуй в проруби. Авось кто выловит. Ну, выловил один, чё. — Ты ведь знаешь, как я люблю тебя, Кенчик? — говорит неряшливо, играется, дразнится. Будто знает всё. Конечно же, всё знает. — Завались, — рычит Дракен. Очевидный, как пуленепробиваемое стекло. В такое можно стрелять в упор — выстоит. Вот только сторона у него одна прозрачная, а другая — зеркало. И когда Дракен смотрит на Майки, то видит он только себя, безнадёжно разъёбанного о мокрый асфальт, раскрошенного в грифель. — Ничего ты не знаешь, Кенчик, — вздыхает Майки. Дракен скрипит зубами. Не хочет он, чтобы Майки его любил. Вот так, словами его любил, улыбками этими блядскими, прищурами, размеренными дозами — каждый день понемногу, чтобы не отвыкал. «Фишка в том, чтобы всегда оставлять голодающих голодающими». «Фишка» в том, Майки, что даже сытая псина вгрызётся в косточку, протянутую хозяйской рукой. «Фишка» в том, что даже последняя подыхающая тварь оближет твои пальцы, потому что они твои. Но ты ведь и так это знаешь, не правда ли?..