Коллекция

Никогда не любил зиму. Снежные покровы до боли в глазах сияют белизной, голые деревья чернеют на фоне всего этого чистейшего великолепия. Все это напоминает эшафот*, где на фоне благ и повсеместной чистоты, зловонным пятном стоят изгои-еретики. Еще пара секунд, и над ними пролетит, зловеще горланя, ворон, и сядет на массивную ветвь. Налетит резкий порыв ветра, покачнув затянутого в петлю. А еще зимой в трубах и оконных рамах воет ветер. Ей богу, скрипит и зовет, обещает спокойный сон и только единицы знают, что он говорит голосом покойника. Покойника с синими губами, инеем на волосах и ресницах, голубыми дорожками вен на белом полотне кожи и стеклянными, затянутыми мутным туманом, глазами. Зима приходит как жнец, требуя жертвоприношения в виде высохших трав, цветов и насмерть замерших животных. Смеясь, она наблюдает за происходящим, посыпая все новые ледовые "ловушки" мелкой снеговой порошей. И только в детских сказках, Кая спасает Герда. В реальности он замерзает. Ну вот, меня опять потянуло на философию. За окном прекрасная погода, в доме трещит камин, из кухни доноситься запах горячего шоколада с корицей. Вот только эта благодать не моя! Не мое это место. Я опять открываю окно и плотнее кутаюсь в растянутый свитер. Занесенные снежинки тают на паркете, сливаясь в лужу. А я жду. Чего? Нет, кого. Свою Снежную Королеву, которая взмахнув рукой, превратит мое сердце в кусочек льда, избавит от мук совести и боли осознания, разливающиеся по всему телу. Но от истины не убежишь, не спрячешься, как в детской игре в "домик". Приходиться признать, я - чудовище. И не стоит многозначительно говорить: «Не моя это вина», пытаться искать виноватых, перекладывать ответственность с себя на другого. В смерти виновато не оружие, а человек, нажавший на курок. За спиной раздаются шаги и Леон, тихо проклиная всех святых, закрывает многострадальное окно, закутывает меня в плед, подхваченный с дивана, и вручает в руки большую кружку горячего шоколада. В комнате запахло корицей, руки слегка покалывает. Только сейчас я замечаю стучащие зубы, синие пальцы и сухие дорожки слез. - Хватит самобичевания, каяться будешь после смерти, - я посмотрел в темно-карие глаза, спокойно разглядывающие меня. Перевел взгляд на жидкость в кружке, пытаясь найти в ней смысл бытия, но только отметил схожесть с цветом глаз моего визави. В тишине раздался щелчок зажигалки и по комнате пополз приторный сигаретный дым. Едва слышное дыхание, тихий шум сбрасываемого пепла. Как всегда на пол, это была та необъяснимая привычка, свойственная каждому человеку, но в разных ее вариациях. - Ты не поймешь - шепчу я, настолько тихо, что остается улавливать смысл интуитивно. И правда, как ему понять. Чудовищу, которого взращивали с молоком матери, который выбрал свой путь, усыпанный костями его жертв, который упивается муками других. Ну, а чем я лучше? - А ты понимаешь? - тихий смешок. - Причин бить челом, у тебя нет. Как думаешь, не было бы в мире зла, поняли бы смерды, что такое добро? Инквизиторы не были помешанными на насилии, не были извращенцами. Такова была их вера. Они помогали пройти заблудшим душам их семь шагов*, отчищали их от грязи огнем. И если тебе станет легче, то душе той шлюхи ты помог попасть в рай. Пей какао, не хватало еще, чтобы ты с простудой свалился. Я послушно подношу кружку к губам и делаю первый глоток. Густая жидкость послушно разносит тепло по телу. Шоколад как все напитки, что для меня делает Леон, слишком сладкий, но я уже привык. "Сладкое вырабатывает гормон счастья"* - с улыбкой кота наевшегося сливок, говорит он. Немного счастья мне не помешает. Я не замечаю, как чашка опустела. Глаза слипаются, кажется, что сейчас я не смогу пошевелить даже пальцем. Из моих рук ловко извлекают ставшую ненужной кружку, ставят на пол. Подхватываю на руки, и аккуратно кладут на кровать. Сквозь пелену слышу тихое пожелание сладкого сна. Все-таки этот змей подсыпал в напиток что-то. Ей богу, как маленький. Проснулся я, когда серые сумерки окутывали землю. Поднявшийся ветер завывал в трубах, грохотала висевшая на одной петле, единственная на моем окне, ставня. Я потянулся и зевнул, кажется, наконец-то, выспался. Скинул толстое пуховое одеяло, поставил босые ступни на холодный пол. Снизу долетали обрывки слов, наверное, мой заботливый друг опять ругается с "коллегами" по увлечениям. Такое бывало довольно часто. Спустившись на кухню, увидел кружащегося вокруг стола Леона. Он кивнул мне в качестве приветствия и, открыв холодильник, достал из него тарелку. - Разогрей и поешь, - шепнул мне на ухо, поставив на стол отбивные с пюре и гордо удалился, продолжая дискуссию то ли про температуру масла, то ли про сорт. В животе требовательно заурчало, и я привычно закинул тарелку в микроволновку и через пять минут в одиночестве ел свой поздний ужин. Леон сидел в центре дивана, традиционно смотря вечерний выпуск новостей. Диктор монотонно вещал о мировой экономики и волнениях на западе страны, в комнате витал слабый запах виски, на журнальном столике в изящной стеклянной пепельнице дымиться недокуренная сигарета. - И что ты подсыпал мне в этот раз? - прохожу к столу и раздавливаю окурок, провожая последние белесые струйки дыма. - Донормил*, пару таблеток, - сажусь рядом, и меня сразу же по-собственнически обнимают. - И что значит «в этот раз»? - А как же наш первый вечер, проведенный вместе, и последующая за ним ночь? - прижимаюсь к теплому телу и капризно тяну слова. - И как я мог о ней забыть, не желаешь ли повторить? - Леон приподнимает вопросительно бровь и, с бесятами в черных глазах, смотрит на меня. - Ну, нет уж, увольте, - отворачиваюсь, чтобы не видеть его довольную наглую рожу. Вот ведь животное! Остаток вечера так и проходит, под гул телевизора, с теплыми объятиями, ничего незначащими разговорами, легкими третированиями со стороны Леона и моими шуточными обидами. Плавный переход наверх, сбившееся дыхание, руки скользящие по телу, губы, обжигающее дыхание, тихие всхлипы, нетерпеливое рычание. И опять губы с руками, путешествующие по телу, страсть бегущая по венам, укусы до крови, умоляющий шепот. Резкое движение, привычная боль вперемешку с наслаждением, снова просьбы на грани мольбы, впиваюсь ногтями в чужие плечи и срываю голос в крике удовольствия. Следом слышу задушенный стон, тяжелое и желанное тело, сбившееся дыхание в шею... Как часто человек встает перед выбором? Мы не замечаем этого, но нам постоянно приходится выбирать, сомневаться, принимать решения. А бывает, что нет правильного решения, не можешь ты выбрать из двух вариантов, а третьего пути не дано вовсе. И куда бы ты ни ступил, чтобы ты не выбрал - это принесет только боль и сожаления. Я снова отпил ром из бутылки и прислонился лбом к холодной поверхности оконного стекла, отстранено наблюдая за хлопьями снега, покрывающие двор новым белоснежным ковром, и заметающие следы армейских сапог Леона. Он ушел на какую-то конференцию по поводу его легального бизнеса и оставил меня за тюремщика его новой "игрушки". Я, провалявшись до обеда под одеялом с книгой, решил не филонить и отправился отнести нашей гостье или гостю завтрак, взял йогурт, булочку и, не отрываясь от книги, спустился в подвал. Забившись в угол камеры, испуганным зверьком, сидела девушка, уткнувшись в колени. Светлые волосы измазаны в крови, но на первый взгляд серьезных повреждений на ней не было. - Эй, леди, ваш завтрак, - как можно более уверенно протянул я. Она встрепенулась и, подняв на меня голову, посмотрела серо-зеленными глазами. Я узнал ее. Это была Мари, единственный друг из прошлой жизни, мы вместе учились, гуляли, ходили в кино... В ее глазах промелькнуло удивление, и безумной птицей забилась надежда. А я... А я, поставив принесенную еду на пол рядом с прутьями решетки, выбежал из подвала. И сейчас я трусливо спасаюсь в алкоголе, следя за стремительно темнеющим небом. Следующим вечером я спустился в подвал, неся одеяло, горячий чай и бутерброды. В лицедействе*, увы, я был не силен, так что выбора у меня особенно не было. Лучше горькая правда, так там говорится. Девушка, свернувшись в клубочек, спала все в том же углу тесной камеры. Я почувствовал отвращение к себе, пока я напивался и валялся в кровати, она сутки просидела в одиночестве в сырой и холодной клетке. - Прости, - пробормотал я. Мари встрепенулась и, поднявшись, посмотрела на меня. - Габи? А я думала, что это бред от наркотика. Мы тебя-то похоронить успели, - в этом она вся, ни расспросов, ни обвинений, ни просьб о помощи и угроз. Сухая констатация фактов. Ставлю принесенное на стол, снимаю с петли связку ключей, три поворота и дверь, со скрипом давно несмазанных петель, послушно открывается на распашку. Вхожу, укутываю подругу в одеяло и сажусь рядом. Прижимаю к себе дрожащее от рыданий тело. Мы молчим. Мари успокоилась, и рассказывала мне о том, что я пропустил. Как я пропал, и меня искали, объявили пропавшим без вести, а после похоронили нашедшее полуразложившееся тело. Конечно, полиции так легче. Мне многое объяснили за то время, что я живу в этом доме. Им нет дела до грузов, которые висят на них, не надо искать виновных и выяснять, что за беднягу они нашли. Я бы поступил так же. Вся идиллия рушится, когда я слышу тихое "отпусти меня". Я вскакиваю и, не веря, смотрю на нее. - Зачем? - искренне удивляюсь я. - Ты о чем Габи? Я в клетке, прикованная к стене, похищенная неизвестным психом, а ты спрашиваешь зачем?! - я рассмеялся. Так вот в чем причина, она просто ничего не поняла. - Ты про Леона? Нет, не спорю, иногда он ведет себя как псих, мне он как-то ногти вырвал, - я показал ей неровные ногтевые пластины. - Они быстро отрасли. Но если ты узнаешь его поближе, то поймешь, какой он замечательный и... Меня оборвала звонкая пощечина. Напротив меня стояла Мари и, не веря, смотрела мне в глаза. - Ты что несешь Габриил? Стокгольмский синдром развился? - я невольно поморщился от подобного диагноза. Да что она могла знать о нас! Хлопнув металлической дверью, я выскочил из подвала, по пути, с удовольствием разбивая мелочи, попавшиеся мне под руку. Я сидел в комнате и разглядывал единственный снимок, где мы были запечатлены вместе с моим "диагнозом". Возможно, Мари была права… Да нет, она права. Нормальные люди не испытывают к своим насильникам симпатии, тем более не клянутся им в любви. Закрыв глаза, я стукнулся затылком об стену. Вечером вернется Леон. И я не думаю, что он отпустит Мари по моей просьбе. А оставить ее ... Я не хотел, чтобы он пытал ее. Не хотел, чтобы причинял ей боль. Она не заслужила этого. Кто угодно, но не Мари. Именно она однажды вынула меня из петли и научила жить дальше. А я вновь сомневаюсь, я ведь принял решение. Взяв приготовленные вещи, вновь спустился в подвал и бросил их у клетки, распахнул незакрытую дверь и, взяв ключи, зашел внутрь. Встав на колени, стал подбирать ключ от кандалов, пристегнутых на тонкой ноге. Со щелчком браслет упал на пол. - Одевайся и иди за мной, - я вышел и подождал Мари у двери. Она вышла в моей толстовке и джинсах. Я протянул ей ключи от машины. - Она стоит во дворе, серая, садись в нее и уезжай. О том, что видела и о том произошло, никому не слова. - Габи, а ты? - она смотрела на меня глазами, полными слез. - А я не могу. Я погряз в этом дерьме, да так, что не выбраться, - я усмехнулся. - Езжай, Леон через час приедет. Не оборачиваясь, поднимаюсь на второй этаж, надо написать письмо Апполиону. На улице продолжается снегопад, звук мотора стих. До города час езды. Скоро приедет Леон, а Мари придет в ближайший участок. Через два, три часа здесь будет куча доблестных охранников правопорядка. Я сжимаю в руках письмо, написанное полчаса назад. Сижу, наблюдая за ползущими по циферблату стрелками. Он меня не простит. Убьет, вышвырнет, но не простит. А без допинга с его именем я жить уже не смогу. Сажусь на пол, рядом кладу письмо. Поднимаю кинжал, привезенный Леоном из Японии, с длинным волнистым клинком. Иногда надо быть малодушным. Провожу кривую дорожку от запястья до сгиба локтя и наблюдаю, как темная кровь тонкими струйками стекает на паркет, образуя маленькую лужицу. В глазах темнеет, жутко хочется пить. Падаю, сильно ударившись локтем, но сил потереть его, уже нет. Остается только закрыть глаза. ********* У окна, в бледном лунном свете стоит темный мужской силуэт. В одной руке сжимает смятый лист бумаги, в другой привычно держит тлеющую сигарету. Издав тихий рык, он со злостью бьет по гладкой стеклянной поверхности. Стекло со звоном разлетается, а из пораненной руки сочиться кровь. Сделав несколько шагов вглубь комнаты, он останавливается и задумчиво смотрит вниз. Капли крови, падая на пол, смешиваются с темно-алой лужей. - Глупый, - шепчет в пустоту мужчина, скомкав и бросая лист бумаги, который медленно краснеет, упав в красную жидкость. Бросив тлеющую сигарету на постель, он смотрит как огонь, зарождаясь, поглощает простыни и тянет свои языки к тяжелым портьерам. По белоснежному покрывалу свежевыпавшего снега, тянется неровная дорожка следов одного человека, рядом блестят капли крови, она тянется от объятого огнем дома и обрывается у темных следов шин. Примечание: Эшафот - сцена проведения казни. Сладкое вырабатывает эндорфины, которые делают людей счастливыми. Шоколад их содержит больше всего. Донормил - легкое снотворное, отпускается без рецепта. Семь шагов к раю - одно из форм религии, человеку дается жизнь, в которой он 'проходит' путь из 7 шагов(цифра 7 имеет сакральное число в католизме, за семь дней создали землю, семь дней провел сын божий на кресте и тд) пройдя предназначенный ему путь, он умирает и попадает туда до куда дошел,ад или рай. Инквизиторы, огнем и болью, уничтожали грех висящий на человеке, тем самым открывая им прощение. Лицедейство - устаревшее понятие, театральная игра, притворство, обман.