Ставка

      Валентино беззвучно прищёлкнул пальцами, и его свита жемчужинками порванного ожерелья рассыпалась по залу, заводя легкие беседы, флиртуя и очаровывая приглашённых. Сам он продолжил неторопливо продвигаться вперёд, а я наоборот отставал всё сильнее, пока и вовсе не затерялся в толпе.       Место, куда мы приехали, было очень помпезным, сводчатые потолки невероятно высоки, полы натёрты до блеска, свет играет и преломляется в подвесках люстр. Ниоткуда и отовсюду лилась музыка, разряженные в пух и прах гости находились в постоянном движении, расшаркиваясь между собой и кичась манерами.       Ко мне подходили снова и снова, хорошо и плохо завуалированные приглашения следовали одно за другим, сумочка пухла от визиток. Почему-то каждый считал, что, раз дрочит на меня, то может рассчитывать на особое внимание.       Я улыбался, раскланивался, пятился и отступал прочь при первой же возможности, пока ряды гостей вокруг не поредели. Валентино не оставил распоряжений, и передо мной был шанс ненадолго остаться наедине с собой, спрятавшись от чужих глаз. Следуя за слабым дыханием сквозняка, я вышел на тёмный балкон и, облокотившись на перила, запрокинул голову. Не помнил, чтобы мы выезжали из центра, но городское марево не портило бархатистый мрак ночи, и пентаграмма, наверно, осталась с другой стороны этого внушительного здания.       Когда глаза немного привыкли к скудному освещению, я подумал, что поместье, должно быть, окружено огромным куполом, по которому раскинулась изящная перемигивающаяся вязь множества звёзд. Или, может, сейчас мы находимся бесконечно далеко от города, пентаграммы и ада? С чуть пробудившимся интересом я уставился на созвездия. Другие, искаженные, иные, чем я их помнил. Будто я смотрел в небо из другого места… или другого времени.       Откуда-то, может, от окон нижнего этажа, донёсся взрыв смеха, тьма снова сгустилась вокруг, и я устало спрятал лицо в ладони — аккуратно, выверено, чтобы не попортить макияж. От этой красоты нет никакого толка, она недостижима и ничего не исправит.       Кто-то стоял у парапета ровно на таком расстоянии, чтобы я ощутил присутствие, но при этом не вторгаясь в личное пространство, которого мне не оставляли, и которого так не хватало. Я искоса глянул в сторону незнакомца. Расфуфыренный придворный хлыщ, каких тут было навалом. Решив игнорировать его, сколько возможно, я вернулся к изучению с трудом узнаваемых созвездий. Если сейчас он полезет ко мне под подол, момент будет окончательно испорчен.       Повеял лёгкий ночной ветерок, принёсший невесть откуда едва уловимый нежный аромат цветов. Я вдохнул глубже.       — Превосходный вечер. Чудесный. — Словно ни к кому не обращаясь, нарушил тишину мой компаньон. Он говорил, немного манерно растягивая слова, и акцент был мне незнаком.       — Пожалуй. — Нехотя и отстранённо отозвался я. Было и правда неплохо, пока я оставался один в этом укромном уголке.       Он издал горлом странный звук. Созвездия вдруг дрогнули и поплыли, размазавшись в небе так, что на мгновение закружилась голова. Картина стала знакомой, и белёсый поток млечного пути раскинулся на полнеба.       — Прекрасно. — С благодарностью признал я, скользя взглядом по изогнутому хвосту Скорпиона. В глубине души дрогнули и чуть ослабли перетянутые струны, вздохнулось чуть-чуть, на неуловимую капельку легче. Приятно было, что пентаграмма не давит сверху, хотелось провалиться в это фальшивое небо и бесконечно падать в него. Я прямо чувствовал, что ноги готовы оторваться от земли, но так и остался на месте, прочно пригвожденный к полу тяжестью собственных грехов.       Мы замедленно, как в полусне, поперебрасывались фразами о созвездиях, я даже начал получать некоторое удовольствие от разговора и грустно улыбнулся. Когда я общался с кем-либо, не пытаясь произвести впечатление?       Окрепший ветерок принёс уже слегка приторный, вяжущий запах влажных тропических джунглей.       — Здесь какие-то оранжереи?       — Да. — Откликнулся он и защёлкал, будто кастаньетами, тоже смакуя воздух. — Не хочешь ли посмотреть?       Я был безмерно признателен, что он не сунул мне член в первые пять минут знакомства, и действительно хотел взглянуть на цветы, так что сам не заметил, как кивнул.       Он одним движением взмыл на балюстраду и сиганул вниз. Пролетев камнем, распахнул оперенные руки и легко спланировал на газон.       Мне некуда было деваться с территории поместья, капо сюда тем более не приглашали, и получалось, что я предоставлен сам себе. Быстро воровато оглянувшись, я выскользнул из туфель, подхватил их нижней рукой, придержал другими парик и разрез платья, перемахнул ограждение и как мог легко приземлился рядом. Чем угождать толпам гостей, лучше проветрюсь!       Мой спутник, бодро переступая голенастыми птичьими лапами, двинулся вперёд, с ходу взяв тон заядлого экскурсовода. Он рассказывал про раскинувшийся вокруг ухоженный английский парк, пока мимо проплывали высаженные как по линейке деревья и кусты.       — …Ночь — удачное время для посещения, столько всего цветёт именно в темноте!       Мы прошли сквозь стеклянные двери, сразу стало влажно и трудно дышать. Я огляделся, не веря собственным глазам.       Всё вокруг шуршало, шевелилось и таинственно перешёптывалось. Искусственного освещения не было, но прожилки на листьях, кора, цветы и молодые побеги чуть люминесцировали, подрагивая, будто под ветром. Когда я, держа руку на расстоянии, провёл над пышным кудрявым растением, оно отозвалось целой стайкой бледных голубоватых огоньков, поднявшихся с листьев и потянувшихся прочь.       Столько оттенков зелени вокруг! Адская растительность была совсем не похожа на эту, она была скорее коричневатых и желтоватых оттенков, грубая, колючая, ломанная, никогда не видевшая солнца.       — Но всему этому нужен солнечный свет!       Мой спутник едва слышно довольно ухнул по-совиному, в неверном бледном свете его глаза таинственно отблёскивали красным. В них мне виделась затаённая чертовщинка, вовсе не кажущаяся злой.       — Он есть, вернее, его вполне удовлетворительный заменитель.       Я увидел отдалённо знакомый куст, похожий на акацию, и потянулся к нему. Листья дрогнули и начали испуганно складываться, оставляя туго сжатые черенки вместо пушистых зеленых перьев.       — Мимоза стыдливая. — Всплыло давно забытое название. Меня как будто всё глубже затягивало в воспоминания, и я не хотел с этим бороться.       — Mimosa pudica? — подхватил мой спутник. Я не знал названия на латыни и пожал плечами. Он покивал и согласился, — да, есть что-то общее.       Ему вряд ли было интересно, но я хотел рассказать:       — Куст был у нас в саду. Кажется, я обдирал его, когда был маленьким. А как-то просто пробегал мимо, и он сложил все свои маленькие листики, только что не затрясшись от ужаса. Я ревел тогда полдня, и больше никогда не вредил зелени.       Происходящее всё больше казалось замедленным тягучим сном. Я задумчиво поводил ладонью и растопырил пальцы.       — Непохоже, чтобы растения затаили на тебя зло. — Мягко откликнулся мой спутник. Я не верил своим глазам — листья начали расправляться и подрагивать, силясь следовать моим движениям, и точно повторяли очертания ладони, будто она излучала невидимый мне свет. — Они тоже понимают, что значит быть несмышлёным детёнышем.       Отдёрнув ладонь, я с сомнением фыркнул, но на душе стало легче, и на мгновение я почувствовал себя прощённым. Хоть за что-то.       Мы прошлись по дорожкам, перешли через маленький выгнутый дугой мостик. На водной глади под нами плавали бледные кувшинки и лотосы.       — Над этим, наверно, трудиться целая куча самых лучших садовников. И днём здесь тоже просто волшебно! — Восхитился я и улыбнулся под его тихий польщённый смех.       За мостиком раскинулась полянка, усыпанная мелкими розовыми цветами. Вокруг нас плавно заколыхалось море из порхающих светлячков.       — Ты ведь не проклятая душа. Можешь не быть здесь. — Едва ворочая языком, сказал я. Можно просто свернуться на траве калачиком и поспать? Можно ли спать во сне?       — А кто же я? — Снова ухнул он. Луноликий, с маленьким аккуратным клювом вместо губ и черными полосками под глазами, он был похож на безобидного мима. Но им не являлся.       — Фейри? — Предположил я неуверенно.       — Фейри? — Эхом откликнулся он.       — Из тех, что живут под холмами и веселятся на балах, не зная невзгод и не замечая, как летит время. Приглашают к себе смертных, а когда те возвращаются, оказывается, что прошла сотня лет.       Мама читала нам эти сказки, и я мечтал хоть мельком углядеть тени маленького народца, танцующего среди цветов в лунном свете, и видел сны, что приглашён в их скрытое королевство, где они, став высокими и тонкими, склоняют надо мной свои просветлённые лики. Я вырос, позабыл детские мечты, в послежизни и вовсе оказался тем ещё дылдой, но всё равно продолжал заглядываться на тех, кто был выше, таинственней, недостижимей.       Мой компаньон задумался, серьёзно склонив голову набок. Я продолжил как зачарованный, следуя нити ассоциаций и не в силах заткнуться:       — У меня есть один знакомый. Думаю, он притворяется меньшим, чем является. — Я не без намёка стрельнул в его сторону глазами.       — И что же он говорит?       Я тихонько с грустинкой засмеялся:       — Ничего, если повспоминать. Ходит вокруг да около, всегда лишь намёки и недоговорки.       В небе над нами, обрисовав тёмные силуэты башен, вспыхнул фейерверк. Загрохотало.       — Дьявол. — Подумал я вымученно, почти без эмоций. Сколько времени прошло? Плёнка волшебного сна спала, рывком вернув к реальности. Вэл уже обыскался меня. Некому обхаживать богатеев.       — Я лучше пойду. Спасибо. — Порывисто шагнув вперёд, я с искренней благодарностью тронул пальцы своего невольного экскурсовода. Прогулка придала мне чуточку сил, и этого будет достаточно, чтобы пережить вечер. Лишь бы не допускать мысли о бесконечной череде длинных дней впереди.       Луноликий быстрым движением едва ощутимо коснулся клювом моей щеки. Повеяло сухими перьями, ромашками и полынью.       Так должны были пахнуть жаркие летние ночи под звёздным небом, когда мир отдыхал, до краёв напитавшись солнечным теплом и светом. Я мог бы влюбиться в этот запах без памяти — когда-то, когда был молод и верил в чудеса. Когда-то, когда был жив.