Ставка

      Свет приглушили, гости высыпали на террасы и балконы, чтобы насладиться зрелищем разгорающихся и гаснущих огней. Я запрыгнул в распахнутое окно, отряхнулся от налипшего сора и надел туфли. Мельком поглядывая по дороге в зеркала и чувствуя себя этакой Золушкой наоборот, я привел платье с причёской в порядок и практически на бегу подкрасил губы.       Залы сменяли друг друга, тени широко раскидывались по полу, хищно извиваясь, и скрывались, поглощенные темнотой. Я тихонько крался за спинами публики, пока издалека не заприметил возвышающуюся над толпой шляпу с полосатым пером. Валентино смотрел представление, окружённый ахающей и смеющейся свитой. Притормозив, я позволил какому-то повесе втянуть себя в разговор, потом переместился к хохочущей парочке и продолжил в том же духе, понадеявшись создать впечатление, что всегда фланировал среди приглашённых. Может, он и не обратил внимания на моё отсутствие.       Когда в парке затухли конские хвосты бенгальских огней и искрящиеся колеса шутих, гости начали возвращаться в залы. Оживилась музыка, одна за другой пары принялись танцевать.       На меня всё активнее наседал придворный, похожий на бройлерного петуха-переростка. Если я отступал на шажок, он придвигался на два, оказываясь всё ближе. Его разбухший пунцовеющий гребень вызывал ассоциации исключительно с возбужденными женскими половыми органами. Я старался сдерживать издевательскую ухмылку, а он думал, что веселит меня своими шутками, и хорохорился сильнее.       Когда мне уже некуда было отступать, над нами тёмной угрожающей башней навис знакомый силуэт. Пернатый сдулся мгновенно, гребешок опал и побледнел. Скомкано извинившись, надоеда откланялся.       Я кинул на Валентино благодарный взгляд и спрятал глаза, ожидая, что он скажет. Конечно же, он заметил, что я избегаю его. А если я вдобавок пропустил сигнал подойти — что ж, позже он найдёт, как выразить своё неудовольствие. Мне было не впервой, а отлучка того стоила.       Валентино смотрел внимательно, потом недоверчиво втянул воздух и шевельнул антеннами. Почуял незнакомый запах или поймал перемену во мне?       Прогулка проветрила голову, подняв настроение. Было приятно иметь за душой маленький секретик, пусть даже такую мелочь. Пускай попробует угадать, что произошло, я не скажу ни слова.       — Член на лбу тебе бы больше понравился? — Наконец зубасто улыбнулся Валентино. Я чуть не подавился, представив, как яйца свешивались бы петуху на глаза, но успел прикрыть рот ладонью, и закивал, хихикая и розовея.       — Что-то случилось, леденчик?       Ещё продолжая улыбаться, я отозвался:       — Всё хорошо.       Снова оценивающе оглядев меня, он не стал развивать тему:       — Потанцуем?       Вопрос совпал с первыми звуками вальса-бостона. Неторопливый танец, на раз-два-три, все фигуры чётко прописаны — то, что надо, чтобы он вёл, а я повиновался движениям. Я подхватил юбки, сильнее выгнув спину и откинув голову, чтобы принять правильную стойку, и оценивающе глянул на себя в зеркало. Как статуэтка, выточенная из розового дымчатого кварца! Валентино тоже нравилось то, что он видел, но рука, затянутая в чёрную перчатку, показалась мне холодной, когда легла на обнажённую спину. Другой он принял мою ладонь и, поймав ритм, повёл вперёд.       Мы влились в круг танцующих, двигаясь без выпендрёжа, почти чопорно, но легко и слаженно. Я держал голову, глядя как положено прямо перед собой, и не поворачивался к нему ни на градус, украдкой поглаживая будто бы зернистый на ощупь материал пальто. Валентино не пожелал раздеваться на входе, чем поставил в некоторый тупик камердинера. Впрочем, даже в гостях босс оставался слишком крупной фигурой, чтобы обслуга вздумала ему перечить.       — …Я присоединюсь к тебе в Лос-Сатанио или в Дримсвилле, может, в Нью-Дьяболо. — Размеренно говорил Валентино в такт шагам.       Верит ли он в свои слова? Всякий раз что-то другое вставало на первое место. Больше двадцати грёбаных лет! Я получал его изредка, неожиданно, урывками, никогда не зная, убежит он через пятнадцать минут, окрылённый очередной мыслью, или прикорнёт под боком до утра. Понятно, что я стал для него как мебель в вихре сменяющихся красоток и прихотливых извивов растущего как на дрожжах бизнеса. Уютное потёртое кресло, в которое можно опуститься, чтобы передохнуть и устремиться дальше — вот во что я превратился?       Даже если он и вырвется из Пентаграмм-сити, мы вряд ли увидимся — в других местах его снова будет ждать масса дел, неотложные переговоры, важные персоны, и ещё что-нибудь, и ещё. Его перерывы никогда не совместятся с моим крайне насыщенным — кто бы дал мне сидеть без дела! — расписанием.       Если бы я мог, стоило бы уйти сейчас. Если бы это было возможно, если бы я не связал себя с ним так прочно. Я уже не представлял себя без него и едва помнил, каково это — самому думать, что делать, как одеваться и куда идти. И всё же подошвы чесались от желания бежать без оглядки, как я бежал от себя всю свою жизнь. Бежать с пустой головой, не чуя ног, подрабатывать на пыль в забегаловках, не задерживаться нигде больше чем на пару дней…       О чём я вообще думаю! Меня узнают мгновенно, стоит только высунуть нос из-под низко надвинутой шляпы, притащат обратно и навеки прикуют в подвале рядом с Грязью. Буду видеть одну студию и ничего кроме студии.       — Конечно. Приезжай. — Улыбнулся я, не особенно пытаясь изобразить воодушевление. Как будто можно было сказать ему «не нужно»! Когда-то я думал, что от него невозможно ничего скрыть, а потом научился виртуозно изворачиваться, недоговаривать и переводить стрелки.       Валентино рассеянно коснулся губами моих пальцев и снова недоумённо шевельнул антеннами. Он ведь не пытается извиниться? Просто хочет дать мне стимул постараться, как будто я не выкладывался для него постоянно.       — …Прогуляемся, купим тебе самую шикарную шубу, какую найдём… может, хочешь манто?       Каждый тащил за собой шлейф прожитой жизни, и почти всегда этот шлейф пах дурно. Шубы были его фетишем, не моим. Кинуть это роскошество на загаженный пол разорённого наркопритона или обосанную мостовую тупичка за мусорными баками. Изгваздать её кровью, грязью, потом и спермой, в клочья разорвать платье, откусить кусок от безупречного, корчащегося под ним тела, придушить или свернуть шею — чем сильнее был контраст, тем лучше, тем больше его это заводило.       После первой пары шуб я смирился с этим увлечением, Валентино же и после полусотни продолжал думать, что мне это нравится. Надо было сказать ему в самом начале, но каждый раз это оказывалось так ярко, больно и сладко, а мне так хотелось ему соответствовать!       И я продолжал горделиво выступать рядом, кутаясь в очередной меховой воротник, зная, что может последовать, и игнорируя то, что здесь чаще было жарко, или лил дождь, или сыпал пепел, или бушевала песчаная буря. Да, изредка я мёрз, но не припоминал, чтобы хоть раз видел снег.       Мне не нужна была ещё одна дурацкая шуба, я просил отдыха и его внимания — сейчас, не когда-нибудь. Одна маленькая уступка! Но решение уже было принято и озвучено, и не было смысла снова заводить этот разговор.       Пока мы были так близко, но, следуя правилам танца, отворачивали друг от друга лица, пока он нежно сжимал мои пальцы и не смотрел свысока, я не мог не подыграть:       — …Сходим на какой-нибудь импский фестиваль. Слышал, они там таким занимаются!       Он коротко ухмыльнулся и снова стал серьёзен:       — Куда захочешь, пончик.       Мы всё вращались и вращались, не в силах нарушить порядок движений, словно фигурки-жакемары на замковых часах, но всему должен был прийти конец. Музыка иссякала, устав верховодить танцорами, и Валентино чуть надавил на спину ладонью:       — Это важно для меня. Как и этот вечер. Ты понимаешь?       Конечно же, его планы не должны быть нарушены! Я так устал от этого.       — Я всё сделаю. Всё, что в моих силах.       Мне хотелось получить что-нибудь от него. Что он может дать? Чего не пожалеет для меня? Под последние аккорды я потянулся вверх, как недавно виденные стебли стремились к тому, что было для них источником тепла и света, и забалансировал на самых кончиках туфель, запрокинув голову и прикрыв глаза.       Он целовал меня как никто другой в этом мире, всегда как в первый и последний раз, и я надеялся, что всё ещё сладок для него, а не скриплю на зубах, как песок и пепел. При следующей встрече, когда я опозорюсь и ославлю его шоу на всю преисподнюю, он будет в такой ярости, что вырвет и растопчет мой клык, а потом обгрызёт мне губы до костей.       Звук фанфар донёсся, как сквозь вату. Вокруг поднялся восторженный гомон:       — Принц, принц! Принц здесь!       Я с сожалением оторвался от Валентино и задержал его в своих лёгких, прежде чем выдохнуть. Ах, как кружится голова!       Откуда только взялся этот неодолимый иррациональный ужас перед большой сценой? Откуда такая уверенность, что чудовищный провал близок? Я был один на один с этим обессиливающим ощущением и не мог перебороть его. Если попытаюсь объясниться, босс скажет, что я выдумываю, и велит не пороть чушь. «Ничего не случится, ты же профи!»       Безупречный порядок пар рассыпался, и толпа качнула нас морской волной, подавшись сперва вперёд, а потом назад. Валентино подкрутил меня, ставя бок о бок с собой, и я поспешно опёрся на его локоть. Ноги подрагивали и едва держали.       Распахнулись высокие двустворчатые двери, скрипки взяли высокую ноту, и глашатай во всеуслышание объявил:       — Его сиятельное темнейшество принц Столас!