Ставка

      Тьма поглотила нас, от пронзительного ощущения свободного падения ёкнуло сердце, но через мгновение мы уже снова твёрдо стояли на ногах.       В глазах расцвёл пурпур, при вдохе лёгкие тут же наполнились дымом благовоний. В уши полилась тягучая, очень восточная мелодия, легко и естественно выросшая из простых шарманочных нот.       Накативший охотничий азарт сменился растерянностью, я заморгал, полуослепший и ошеломлённый. Рассеянный свет лился через витражные вставки высоко в потолке и выхватывал из полумрака только центр помещения. Крупные обтекаемые тени величественно проплывали сверху, отбрасывая на пол бликующие волнующиеся тени.       Слуга, уже совсем обычный, какие попадались мне весь вечер, безо всякого удивления приветствовал нас и указал на низкий турецкий диван, отделённый от остального пространства парой лёгких складных ширм. Поблескивающий шёлк, парчовая обивка насыщенного пурпурного цвета, толстые ковры на полу, обильно раскиданные подушки, маленький столик с натёртым до блеска изящным серебряным кальяном и таинственно стелящийся дым курительниц — всё создавало ощущение уютного гнёздышка, предназначенного для приятного времяпрепровождения и расслабления.       В зале были и другие гости, я чуял их присутствие, краем глаза ловя силуэты и движения сквозь растянутые расписные полотна ширм, и каким-то образом это разряжало обстановку и добавляло уюта.       Диван был развёрнут к сцене, приглашая насладиться шоу. Почти обнажённые крутобёдрые красотки выделывали что-то, показавшееся мне смесью танца живота и гавайской хулы, вращая и потряхивая крепкими задами. Я окинул их взглядом без интереса — все эти развлекательные программы были на одно лицо и успели навязнуть в зубах, словно изжёванный тряпичный кляп.       В ад изменения просачивались медленно, капля за каплей, не угоняясь за миром живых. Но они накапливались, и как бы старички ни цеплялись за прошлое, на них уже напирали волны свежих поколений. Я считал, что эпоха выступлений, как их знали мы, отходит в прошлое. В моду входило диско и дискотеки, и тут Вокс был на коне. Он на дух не выносил старомодное, гонясь за любым, даже самым несуразным новшеством. Кроме того, он славился дурацкими пьяными выходками, и власть имущие, а значит — древние, демонстративно сторонились его. Наверняка на этот приём он не был приглашён по тем же причинам. Телика это не волновало, у него был свой путь, и он шёл по нему, ни на кого не оглядываясь.       Валентино осмотрелся, повесил на край ширмы шляпу и едва слышно прошелестел что-то слуге. Тот угодливо закивал, раскланялся и оставил нас одних. Босс опустился на диван и, взметнув полы своего одеяния, улёгся, водрузив голову на один подлокотник, а ноги — на другой. Сверкнули будто заточенные шпильки туфель и скрылись в пышном меху художественно раскинувшейся оторочки.       Его тоже утомил приём. Мы заслужили эту маленькую передышку — что бы ни последовало дальше. Отвернувшись от сцены, я опустился на колени в месиво подушек, и, вопросительно приподняв бровь, показал тюбик с блеском для губ.       С тех пор, как я до этого додумался, эта штучка стала обязательной принадлежностью. Прозрачная основа, чуть перламутра и мельчайшие частички первосортной пыли. Нанесённый, наркотик мгновенно впитывался в кровь, придавая блеска не только губам, но и глазам, открывая второе дыхание и делая даже самые дурацкие шутки смешными.       Босс повернулся на бок, опёршись на верхний локоть, и подставил лицо. Несколькими легкими мазками я подвёл сомкнутые губы, нежно растушевал подушечкой мизинца — просто чтобы причаститься. Потом, поймав отражение в стёклах очков, густо напомадил свои. Причмокнул и улыбнулся. Валентино прищурил глаза, усталым жестом сдёрнул очки, кинул их на столик и потёр переносицу. Я часто замечал за ним это движение и думал, что при жизни он был немного близорук.       Раздражение растворилось, как не было, и он находился в приятном предвкушении. Ожидание и пурпурное обрамление каким-то образом смягчили его лицо, и в неверном плывущем свете он оказался нереально, абсолютно непристойно красив. Мой взгляд жадно скользил по скульптурно вылепленным чертам. Блеск таинственно мерцал на его губах, и пух на расправленных антеннах плыл в воздухе будто сам по себе.       Пошла бы ему копна волос, белая в пятнышко, как его королевская мантия? Захотелось это увидеть, но в то же время я был уверен, что шевелюра только отвлекала бы от этих чётких и правильных, как у античной статуи, линий.       Само совершенство. Давным-давно, повстречав его, я как-то не обратил на это внимания, глядя лишь на то, как он держит себя и как двигается. Говорил ли я, каким красивым вижу его? Множество раз… или никогда?       Валентино дёрнул бровью, я нехотя отстранился и пристроился рядом на подушках, по-дамски изящно подогнув под себя ноги. Средние лопатки привычно прижались к краю дивана, взгляд вернулся к сцене.       Труппа сменились, на подиуме ловко перекидывалась мечами четвёрка жонглёров-шпагоглотателей.       Рука погладила меня по ниспадающей гриве завитых волос, длиннолапым вкрадчивым тарантулом забралась вглубь и пробежалась вниз по шее. Острия когтей вжались в ямку над ключицей. Я замер, дурея от растекающейся по венам пыли и его завораживающих прикосновений. Всё было хорошо, только усталость брала своё.       Едва ворочая языком, я шепнул, зная, что он услышит:       — Он кажется очень милым. Принц.       Валентино неопределённо фыркнул.       — Он опасен? — Я думал, что принц понравился Валентино не меньше, чем мне. Он показался хорошим… человеком? Жаль, что доверять этому ощущению не стоило.       — Пока мы гости — нам ничего не угрожает. Но их много здесь. — Отозвался он лёгкой вибрацией пальцев на моём пульсе.       — Их?       — В этом зале нет тех, кто был смертным. Только ты и я. — Помолчав, он добавил:       — На приеме их тоже было слишком много.       Ворсинки вдоль хребта поднялись дыбом, будто наэлектризованные. Я и не задумывался! Большой палец размеренно скользил туда-сюда по выступающей косточке, задумчиво лаская:       — Они и так часто мелькают рядом с тобой. Не говори, что не замечал.       Что-то я замечал. Краем глаза, или прищурившись. Темные тени, двигающиеся сами по себе. Странные личности в барах, растворяющиеся в воздухе, но оставляющие за собой пустые стаканы. Двери в сплошных стенах, пронырливые щупальца из тёмных углов и выпуклые внимательные глаза на потолке… Я видел много странного, того, что не существовало, пока смотришь прямо, но всегда думал, что просто не отличаю свои галлюцинации от реальности.       Валентино склонился надо мной, как огромная змея, и кожа чувствовала прикосновение свивающихся трущихся колец. Мускулистых, гладких, смертоносных. Я боялся, что, если поверну голову… упрусь в узкие зрачки золотистых глаз древней рептилии?       — Почему их так много вокруг тебя?       Я, не моргая, смотрел шоу, и не видел ровным счётом ничего. Тени жадно сгустились вокруг, чешуя сухо шуршала. Не нужно дёргаться, не нужно отвечать. Только сидеть смирно, дожидаясь окончания прихода.