Фанатка

      В голове не укладывалось, но реакция сработала быстрее меня — руки сами сложились в защитные формы, и яркий, искрящийся щит отрезал меня от — сложно поверить — напуганного Зимнего Солдата.       Бред какой-то! Такого быть просто не может, никто не может сам выйти из состояния глубокого магического сна — носильного погружения сознания в подсознательное. Заклинание описывалось как вспомогательное, в помощь восточным врачевателям, пока нормальные люди не изобрели анестетики всех видов и цветов. Средневековые врачи тоже отлично проводили сложнейшие операции, и чтобы прыткие пациенты не умерли от болевого шока пока их кромсают во имя науки, маги и шаманы вводили их в состояние глубокого сна, практически комы. В обновленном томе чар внушающих, автор клялся и божился, что смертному, или не-магу, из-под магического влияния выйти практически невозможно — исключения составляют только психологи и психотерапевты, которые и так балуются лечебным гипнозом направо и налево.       Так вот, бледный и лохматый Зимний — насколько он сейчас был Баки, я не знала — таращился так, словно увидел приведение, или что-то исключительно страшное, но двигаться не пытался. Даже не знаю, что сказать.       — Эм… — Я медленно опустила руки, погасив щиты: кинуть обездвиживающее я в него и так успею, лучше попробовать наладить контакт. — Привет. Ты знаешь, как тебя зовут?       Зимний помолчал пару секунд, но кивнул, даже не заметив, что последнее предложение я сказала на русском. С легким акцентом — пару месяцев без практики и язык уже забыл, как бегло материться. Плохо, в Россию я все равно собиралась наведаться, а без второго национального языка меня сразу пошлют — и в продуктовом, и в клубе, и даже в музее.       Вспомнила просто сцену, где Барнс на ломанном русском отвечал Земо после кода активации, и самой захотелось проверить, поймет ли он меня. Понял, как оказалось.       — И как же?       — Джеймс… да, кажется меня зовут Джеймс, — голос глухой и скрипучий, как после неудачной интубации легких. Говорил он с трудом и таким акцентом, что у меня уши в трубочку сворачивались, и голос еще такой потерянный-потерянный, как у ребенка, — я военный?       Он странно оглядывает себя, ощупывает кожаную форму Зимнего — он три недели лежал в этой комнате под чарами консервации, потому что я побоялась дать ему свободу передвижения. Как только его внимание поднимается с ног, завернутых в тяжелые армейские ботинки, на руки, мне казалось, придется вырубать мужика насильно: глаза его в ужасе расширились, а дыхание сбилось; Баки из Бруклина, который сейчас захватил сознание бывшего смертоносного ассасина Гидры, был в ужасе от своей металлической руки, и не понимал, что происходит: какие воспоминания были ему доступны не известно.       Я щелкнула пальцами и Зимний упал обратно на кровать, провалившись в глубокий сон — не рискнула я разбираться с дырявым сознанием ассасина. Встала, растерла лицо ладонями.       Молодец, Кэт, поздравляю с провалом. Нет, я, конечно, никогда не была гением планирования, но думала, что зная историю вселенной, мне все двери будут открыты. Да что там, мне казалось, что море по калено, и горы — по пояс! Я же умная, я теперь колдунья, я все знаю! А нет, фигушки, Кэт, закатай губу и планируй лучше.       Пошла к Древней, а по дороге меня нагнал Кицилий. Некоторое время мы шли в молчании, и рядом с ним — как обычно — я старалась сосредоточиться на нем самом: никогда не знаешь, что он мог рассказать интересного. Присмотрелась к его ауре — сине-зеленые волны задумчивого опасения вибрировали у него вокруг головы и живота, и я не решилась начинать разговор: Кицилий моих действий не понимал и не одобрял, это очевидно, ему не нравились пришельцы в Камартатже, но пришельцев, которые не хотели учиться магии — он не любил еще больше.       — Древняя не против, кстати, — пришлось все-таки что-то сказать, пока его демонстративное игнорирование моей персоны не вылилось в какую-нибудь надуманную обиду, — я… мы обсуждали это.       Кицилий остановился и глубоко вздохнул: опять собирается с мыслями. Я повернулась к нему, чтобы было проще смотреть в глаза; серые глаза наставника нехорошо щурились и чувствовала, как на лбу сама собой нарисовалась мишень.       Аура мигнула красным, но почти сразу потухла в тусклом синем — злость подавилась волной раздражения.       — Почему ты решила, что можешь вмешиваться в дела людей? — Кицилий наседал, и тут я поняла: вот оно!       Вот почему он перейдет на сторону Дормамму — не ради самой силы, а ради себя самого. Он мужик умный, но его ум распространяется только туда, где есть четкая граница между хорошо и плохо, никаких полутонов. Почему мастеру мистических искусств вдруг захотелось темной силы, о которой предупреждают все, кому не лень? Потому что дурной пример заразителен: Древняя сотни лет водила своих учеников за нос, а сама пользовалась запретными техниками. Тут же как с детьми: запрещай не запрещай, а если застанут за курением, тут же начнут курить сами, чтобы на первых парах убедится, что не опасно. Таким можно лекции читать о вреде курения, но это будет бесполезно, пока родитель, злоупотребляющий табаком, не начнет выблёвывать собственные легкие.       Кицилий принципиальный, и, с одной стороны, это хорошо, его трудно сбить с толку и обмануть, но с другой — такие люди легко ломают собственные принципы, чуть что не по ним. Когда узнал, что Древняя балуется темной магией, решил, что ему врали все эти годы, и пока сам не попробует — не будет верить Древней, не единому ее слову.       Я вздохнула, и стала прикидывать: надо было как-то аккуратно, ненавязчиво мужика перевоспитать. Трудно? Да. Возможно ли? Почему нет? А так хоть, в приступе юношеского максимализма, не пойдет призывать Дормамму на свет божий.       Если удастся этого избежать, то я уже рада буду — одной проблемой меньше.       — Потому что я решила вмешаться, вот и все, — начала я осторожно. Кицилий фыркнул, но кивнул, мол, продолжай, — мы же маги? Так почему я не могу помогать и людям?       — Потому что мы защищаем мир на более тонком уровне! — Кицилий не кричал — шипел, как раненая анаконда: зло и опасно. — С каких это пор ты стала вершительницей судеб?       Вот со вчера и стала, хотелось ответить с вызовом, но я знала, что он не поймет. Да и я до конца не понимаю, если честно. Рисковать жизнью ради людей, которых ты еще даже не встретила, но за благополучие которых готова разрушить целый таймлайн. Или это я и ради себя тоже? Хочется жить в мире и согласии, а не умереть от этих космических заварушек, вот и подстилаю себе так соломку, а знакомство с величайшими героями земли — это так, приятный бонус.       — Не знаю, — вздохнула, растирая лицо ладонями. Кицилию, почему-то, врать не хотелось, но придется, — я просто… почувствовала, что должна была что-то сделать. И сделала.       Наставник нахмурился, что-то прикидывая.       — Почувствовала, значит?       Я кивнула. И то ли вид у меня был виноватый и потерянный, то ли волшебники предчувствиям больше внимания уделяли, но Кицилий только махнул на меня рукой, решив, что трясти меня сейчас нет смысла — Древняя вытрясет, и решит, сошла я с ума или еще нет.       Мена довели до покоев наставницы и сдали с рук на руки: Кецилий подчёркнуто на меня не смотрел, только кивнул учителю и скрылся в глубине коридора.       Древняя мое паршивое настроение истолковала верно, поэтому усадила в кресло и подала чашку с чаем, но ничего не сказала, позволяя мне собраться с мыслями.       После разговора с Кицилием, странным и своеобразным, несущим какой-то, как мне казалось, глубинный смысл, я не могла схватит какую-то навязчивую мысль за хвост. Он за меня переживал. Это раз. Простил недомолвки. Это два. Мы что-то вроде друзей. Это три.       Как там тот комикс назывался? Союзники? Вот, мне нужны союзники, и желательно головастые, и надежные, а не с расшатанной психикой, а ради такого и попотеть не грех: если на моей стороне уже будут Кицилий и Барнс, которого — я очень надеюсь — смогу починить, то у меня уже будет прикрытый тыл и спокойная душа: не придется хоть разрываться между сотней задач сразу. Эх, еще бы эти задачи придумать…       — Кто такой Кицилий? — Чай у меня в пиале закончился, и я стала задумчиво мотать чаинки по дну. — Откуда он вообще пришел?       Древнюю, как я поняла, мой вопрос не удивил. Это еще одно, за что я ценила наставницу — секрет Полишинеля во всей красе: я знаю, что ты знаешь будущее, и что ты знаешь, что я знаю будущее. Хоть не надо тратить время на лишние объяснения и уговоры, и на том спасибо…       Оказалось, что Кицилий был успешным финансовым аналитиком из Дании — Адамом Соренсеном, пока его жена Адрия не умерла при родах вместе с их сыном. И тогда мужчина — вместе с любимой женщиной потеряв и смысл жизни — стал искать причины ее смерти в мистическом, и в процессе этих изысканий его и нашел Мордо, решив таким образом спасти заблудшую душу и пополнить армию волшебников новым рекрутом.       — Ее смерть была случайностью, — со вздохом закончила Древняя свой короткий рассказ, — пару минут промедления по дороге в больницу, нерасторопный парень в регистратуре, доктор, у которого именно в этот день заболело прооперированное колено, поэтому он шел медленнее обычного… череда случайностей, в которых нет ничего мистического. Кицилий… не хочет в это верить, магия открыла ему глаза на мир, которого он раньше не знал, и решил, что в нем кроются все разгадки мировых секретов.       Теперь понятно: умный, но одержимый мужик, которого надо срочно вытаскивать из этой… мистической ямы жалости к себе, и одержимости смертью. Вот только как?       — Я, вообще-то, пришла поговорить не об этом, — подлила себе чай, и чаинки закружились по спирали: в чем-то даже волшебно, — Он поборол заклятье погружения. Барнс, то есть. Нас просто выкинуло из его головы.       Древняя пару минут задумчиво сверлила взглядом чашку, пока не ответила:       — Ты противостояла нескольким личностям: Зимний Солдат, Джеймс Барнс из сороковых и тот, что начал вспоминать и сливаться во едино со всеми своими личностями. Разумеется, тебя с непривычки выкинуло. Что ты сделала с солдатом, м?       Стало неловко и я, состроив виноватое лицо, повела плечами.       — Я его… выключила.       Древняя, совсем не соответствуя своему возрасту, хихикнула, улыбнувшись одними губами: я ее веселила своей неуверенностью. Как на людей бросаться, так первая, а как помогать — так тушуюсь и вырубаю сонными чарами.       — Иди и лечи, раз начала, — Древняя махнула рукой, отсылая прочь. Нет, хотела совет, получила, нечего теперь дуться, — ты можешь, знаю.       Это ее «знаю» вселило в меня уверенность: вряд ли Древняя позволила мне геройствовать, если бы я все, в итоге, запорола. Значит я все могу, тут главное уверенность, а магия мою уверенность в себе повысила пунктов на сто, точно. Махом допила чай и поплелась обратно. В чем-то наставница была права: раз начала, так делай и не отлынивай. Неуверенные в себе тряпки еще ни разу мир не спасали.

***

      Баки Барнс под чарами консервации лежал на кровати еще две недели, пока я ковырялась в его голове, обложившись всевозможными книгами по менталистике. Чего я только не узнала из них: внушения, подмена личности, раскол субличностей, сращивание и слияние осколков разума воедино и столько всего, что, захоти я, уже бы стала поработителем разумов! По крайней мере, над библиотекарем я провела пару экспериментов — маленькое, шуточное заклятье дурмана действовало на щуплого мужчину безупречно, что позволяло мне без зазрения совести воровать книги из библиотеки.       Вонг, конечно, Древней на мои выкрутасы донес, вот только наставница ничего делать не стала, только пальцем погрозила и предупредила, что если начну скатываться в чернуху — запрет в зеркальном измерении без двойного кольца. Я угрозой прониклась, клятвенно пообещав наставнице мир не рушить и не порабощать, но книги все равно в свою келью таскал, как сорока.       — Да я же для общего развития! — Открестилась я, презентовав Древней пару мелких, но умелых артефактов, попытавшись таким образом наставницу задобрить. Воистину, Роулинг упростила задачу всем волшебникам мира, придумав за нас классные и полезные заклинания. Сувенирные монетки, купленные на базаре в центре Катманду, стали бесперебойным средством связи между старшими мастерами и самой Древней, которая, пусть и верховный чародей, но читать мысли все же не умеет. Книжным Протеевым чарам нашелся аналогичный рунескрипт, который еще и звук передавал.       Древняя подношение оценила, но не успокоилась, продолжая напоминать, что темная магия опасна и коварна по своей природе. Пришлось клятвенно обещать быть осторожной.       Но когда я возвращалась к Барнсу, все обещания отодвигались на второй план — я была близка! Я была буквально в двух шагах от того, чтобы собрать этот паззл из доступных воспоминаний и разбудить в Зимнем полноценную личность.       В последний раз, разбирая коробки в сознании Зимнего, я готовилась поставить на место одно из последних воспоминаний — падение с Хеликерьера. Лицо Роджерса на фотографиях, прикрепленных к папке с делом, все еще было расплывчатое, но вполне узнавалось — фотография двигалась, и с определенным усилием четкость картинки удалось выкрутить на максимум. Черно-белый Стив растерянно открывал и закрывал рот, но Баки, очевидно, не помнил, что именно говорил его старый друг.       Я закрыла папку, как мне кажется, восстановив правильную очередность событий — папки пухли и росли, — как увеличивается намокшая губка — наполняясь сотнями страниц связанных воспоминаний. Первый шаг сделан, остальное можно будет проделать уже непосредственно с Барнсом в сознании, а не в состоянии полутрупа.       Пара секунд, и меня выкидывает обратно в реальный мир — голова Барнса лежит у меня на коленях, пальцы зарыты в волосы, которые то и дело покалывает от магии.