В гостях у Трёхглавой Обезьяны

— Уж сколько преданий и легенд сложено о великой силе любви, её проявлениях, её дарах и наказаниях. И одержимости ею. Любовь способна подать падшему руку надежды, но также в её силах ставить богов на колени. Любовь — это дарованное проклятие. Любовь — удел слабых, — сильные императорские руки статной женщины сжимали в руках хрупкое оледеневшее тело женщины, для чей души на сей день не наступил рассвет. — и ты, наивная глупышка, оказалась невинной жертвой любви. Она же тебя и погубила. Рыжие потускневшие волосы спутались и пропахли тюремной сыростью, но какое дело покойнику до его внешности? Её руки свисали к земле, запястья украшали багряные браслеты небрежных надрезов. Этим утром где-то там, далеко-далеко, осиротело её чадо, а вместе с ним и холодный Эренделл. Король ушёл, а королева бежала ему во след, не в силах справиться с натиском накопившихся терзаний в жалком одиночестве. Анна не справилась. Да, она была женщиной сильной, волевой, но слишком крутой поворот Судьбы заставил её потеряться в водовороте событий. Она потеряла уверенность, гордость и, в конечном итоге, смысл в завтрашний день. Она потеряла любимую сестру, потеряла мужа, обрекла родных и друзей на плен в обители незнакомого недружественного государства. В какой-то момент рассудок оглушил её осознанием, что это именно она во всем виновата. Она, и только она. С самого начала и вплоть до последнего вздоха. Так щебетала ей на ушко Вина, и песнь та была невыносимой, посему и искушающей перешагнуть порог Смерти. Анна умерла в темноте и холоде, потеряв рассудок и позволив внутреннему гнёту выпотрошить её дух и волю. — Идя на поводу глупых стремлений и любви, ты потеряла рассудок, а, стало быть, и себя. Посмотри же на себя, — но что мог покойник? Только слабый утренний ветер шевелил её спутанные волосы и лохмотья, не смея будить мёртвую душу. — ты абсолютно пуста. И бесхребетна. Так быть твоему пустому наследию угодным мне и моей воле, — Жомерда наклонилась ко лбу холодного тела королевы и оставила чёрный след чернил от своих губ. А тот и впечатался ей в чело, словно судьбоносная метка. К краю шаг, второй и третий, и вот руки императрицы ослабевают, позволяя покойнице упасть с обрыва в объятья потокам ветра, а после в плещущие потоки реки. — будь ты мне полезной куклой. Неслась королева вперёд, ударяясь о подводные камни, но всё так же далеко и ясно, покуда не была унесена водопадом из Страйи. Прямиком в обитель океана. Анна не держалась на плаву, а шла на дно, кромешное и раскалённое льдом. Будто сердце магии её старшей сестры. Океан окутал её дружелюбной отчуждённостью, пронизывая льдом и без того холодное мёртвое тело. Песнь подводного царства принялась струиться под водой, исходя из хрустальных голосов местных обитателей. Но рыбы молчат, да и моллюски вместе с ними. То были прекрасные создания, разрезающие водную гладь серебряными плавниками их больших хвостов. Группа незатейливых сирен, что игрались на просторах Синей Вечности. Игра света под морской обителью давала их чешуйкам походить на тысячи драгоценных камней. «Новая сестрица!» — крикнула одна из них, выпучив свои стеклянные глаза в сторону плавающей королевы и показывая на неё своим заострённым коготком. Группа девиц в предвкушении завиляли хвостами, пустившись к мёртвой деве. Подобно коршунам, но не лишённые грации, они вскружились над ней, сгоняя в центр безумного хора. Делая многочисленные повороты и махи руками, они словно исполняли шаманские танцы, запевая пленительные песнопения:

«Вот и всё, вот оно,

Новая пришла на дно!

Вот и всё наконец,

Жизни путь пришёл конец!

Сделав к нам навстречу шаг,

Впредь окутал душу мрак.

Воды в венах сменят кровь,

Холод заберёт любовь.

В море кинулась девица ,

Будь для нас тогда сестрица!»

И так круг первый, второй, третий; неустанные пляски с лентами выступающих из спины отростков и шёлком размашистого сияющего плавника. Сказочные создания кружили вокруг Анны в безумном хороводе, распевая песню громче, громче, громче… пока лохмотья вовсе не запутались в ногах покойной, пряча ступни и образуя большой плавник. Рыжие волосы стали тускнеть, но в них прибавилось длины. Бледная мёртвая кожа посерела, изо рта выступили острые клыки. Ног больше не было, нет. На их месте был теперь длинный чёрный хвост, чешуя которого блестела смоляным цветом. На хвосте и из-за спины выросли тёмные отростки. Открылись глаза, но не большие и голубые, не такие, какие были раньше полны жизни и веры в завтрашний, ещё лучший день. Открылся и третий глаз. На лбу. Там, где Жомерда её поцеловала. В них больше не было небесной красоты, в них сочилось золото. Золотые радужки посреди чёрного белка, а зрачки представляли собой узкие щели. Это был монстр. Не сестрица. — Ой, девочки, кто это… — но не успела одна из них что-то ещё пропищать, как чёрные отростки схватили её за хвост и притянули к монстру. Чёрная русалка вцепилась в неё когтями и разорвала бедняжку как жалкий клочок бумаги. Подружки её спасались бегством, но и они были обречены. Незнакомка была очень быстра и перехватила каждую поголовно, разрывная то когтями, то клыками, выпуская из их тел воду вместо крови и полупрозрачные органы. Тварь рвала, драла и жрала. Жрала, жрала, только и успевая проглатывать. Хах… что ж, нет. Не сестрица, ой, какая не сестрица. По крайней мере, не их точно. Но что куда важнее… <b>Это была не Анна<b>.

***

Яркие лучи пробрались сквозь покров из лиан, что служили своеобразными шторами в местном лазарете, расположенном прямо в центре гигантского баобаба. Каждое новое утро неизбежно приближало к экспедиции за океан, как и каждый новый рассвет отнимал всякий шанс выбраться из этого проклятия по крупицам. Юджин слегка поморщился, когда назойливый ошмёток солнца лез ему прямо в лицо, пока и вовсе не продрал слипшиеся веки. Первое, что он ощутил, хотя… правильнее будет сказать «не ощутил», так это своё тело. Всё затекло и было словно заковано в камень, однако он был в целостности. Пожалуй, даже в большей целостности, чем когда его вели на Арену Смерти. «Стоп, — Фицерберт дёрнулся: Матерь Жо-Зи, Рапунцель, остальная команда, какие-то испытания… а потом его увели в лазарет, окружили какие-то люди в золотом и через силу заставили выпить неведомую дрянь, неведомо из чего или кого, после которой и отключился. — где остальные? — попытавшись привстать на локотки, он почувствовал головокружение и лёгкую боль в шее. Сколько он провалялся? День? Два? Месяц? Год? Они живы вообще? Он захотел пригладить лицо и приметил, что щетину уже полноценно можно было назвать бородой. Ладно, с побриться можно разобраться и потом, сейчас не это главное. Переборов усталость и сотню других факторов, зовущих развалиться под ноль, Юджин вскочил с койки. Перед глазами всё поплыло, а по мозгам будто пробежалась тысяча слонов. Как же паршиво! За и перед ним было ещё два ряда коек, и многие были свободны. По древесному лазарету скучающе шастали смуглые люди с украшениями на головах, у многих в носу была кость. Как и те, что затащили его сюда. — опять шаманьё поганое…». Но стоило этим ребятам увидеть Фицерберта в бодрствовании, как метнулись к нему. — Kōmã! Kōmã! Thuttę pátïe au vãkê upè! — заверещала смуглая женщина, подбежавшая к Юджину. Их глупый на звучание язык уже начал порядком действовать ему на нервы, а на попытки дамы приблизиться, мужчина отвечал отстранением и всяческими попытками не допустить физического контакта. — Да что вам всем надо от меня?! — он спрыгнул с койки, не сразу заметив, что сквозь усталость у него, кажется, переломов никаких больше нет. Дивно. — отвалите! — Shÿttûndi upé! — второй ряженый шаман схватил его под локоть, смотря на пациента гневно и озабоченно одновременно, но Юджин всё пытался выбраться, не пряча злости. — Где вы семью мою держите, а? Уроды, пустите! Да вот кто чужака послушает? Кляп в хлебальник — и шагом марш! Что с ним, собственно, и сделали, против воли выведя из лазарета до подъёмника, а там — вниз. Судьба решаться будет, никак иначе.

***

Чужаков собрали всем сбором вместе в летней просторной беседке, украшенной всё в таком же привычном пафосном стиле Империи, не обделённой золотом и драгоценными камнями. В центре восседала на троне Жо-Зи, трапезничая со своими обожаемыми доченьками, что всё время ругались друг на друга и стремились забрать с ломящегося стола вкусность поболее и пожирнее. — Мамун, мамун! Ступэдэ отэберыт моя пырог! — Мамун, мамун! Эт ныпрывдэ! Этэ дэвкэ врот! — Мамун, ма… — Довольно! — императрица стукнула кулаком по столу, тем самым разлив из кубка своё вино, но затем ласково улыбнулась своим ненаглядным дочерям и добавила: — тише, мои хорошие. Ну, мы же не хотим показаться нашим гостям некультурными? — она метнула внимание в сторону чужеземцев, которые всё это время стояли, не смея шелохнуться и что-либо стоять. Головы опущены, глаза стеклянны и смиренны. Кажется, былая дерзость наконец улетучилась. Идеально. Жомерда удовлетворённо хмыкнула. — они и так уже на иголках, — о да, она снова смогла. Обычные смертные ей не ровня, она всегда идёт по головам, смело продавливая черепушки, и достигает цели. Чего бы ей это не стоило. — посмотрите на них… — сладострастно протянула женщина, смакуя каждое слово. — какими вы были, какими вы стали. Кто-то же должен был усмирить ваш пыл. Какая жалость, я оказалась вам не по зубам, и я поймала сразу двух зайцев, — не нужно быть мудрецом, чтобы понять, о каких зайцах речь. Рапунцель поморщилась словно от боли, перехватив руку Юджина и переплетя пальцы. Когда его вернули к ним в строй, она не могла ни обнять его, ни слова сказать. Это — немногое. Стольких потеряли: Олафа, Эльзу, теперь Кристофф и Анна. За последнюю было больнее всего, ведь она попрощалась с жизнью, так и не справившись с навалившимся бременем. Это всё Жомерда и её проклятая империя. Это она довела её, надавила по всем больным местам. Это Жомерда забрала у неё ее кузину. Впервые за долгое время внутри принцессы Короны проснулось нечто мрачное, первобытное, подталкивающее к ужасным мыслям. Будь при ней её длинные золотистые локоны, о, как бы ей хотелось задушить ими эту татуированную тушу, да чтоб видно было всем, кого она вокруг себя окружила. Неужели в этой буржуазной империи дикари с промытыми мозгами и впрямь не понимают, что их правительница — алчная меркантильная стерва, использующая всё и вся лишь для достижения своих жалких амбиций? Всё, что пока могла Рапунцель, только сжать кулаки сильнее, поцарапав ногтями кожу руки мужа. Но тот терпел, всё понимал. — я позвала вас не просто так. Последнее заявление повисло в воздухе жгучим напряжением для всех четверых. Что опять? Игры на выживание, смерть или пощада? Ладно, последнее звучит как шутка. Никто не поднял взгляд. — Среди вас есть карто- и географ, не так ли? — вопрос был адресован одному из них, и все поняли, кому, включая него самого. Граф Франкенштейн первый поднял голову. — Полагаю, меня можно считать таковым, Ваше Величество, — тихо отозвался Маттиас. — Отлично, друг мой, — восторженно откликнулась императрица, подняв кубок. — и насколько опытный? Маттиас обернулся к Кассандре, Юджину и Рапунцель, но те всё ещё не смотрели не на него, не на Жо-Зи, однако тревога ощущалась прекрасно. Графу очень не хотелось взболтнуть лишнего, нанести ещё больший вред, чем был. Но перечить женщине напротив них нельзя, они не в том положении. Что же сказать? — Далеко не самый, если не сказать точнее… непутёвый, — сухо солгал Маттиас, стараясь не шевелить ни единым мускулом, дабы не сдать себя. — Однако ты довёл свою команду до наших берегов. — Если быть корректнее, то дело в артефакте в виде бутылки, — настаивал он на своём, смущённо улыбнувшись и потерев затылок прямо как неуверенный мальчишка. Просто, чтобы показаться таким, наивным простаком. Авось пройдёт и поверит его скудному театру одного актёра. — для меня дело же оставалось за малым: слежка за временем, преодоленное расстояние, координаты, расчёты для выявления обратной дороги. — А ты скромный, я ценю это; ибо дело непростое, а это дорогого стоит, — на благодарности Жомерды Маттиас понял, что всё же сказанул лишнего. — и как, успешно? — Не могу утверждать точно, госпожа, — пожал плечами Франкенштейн. — как видите, мы всё ещё здесь, в Ваших владениях, а стало быть не можем проверить мои результаты на практике, — но также добавил: — однако стоит отметить, что, исходя из нашего поистине трудного и извилистого пути, парочки осечек в моих документациях и записях, что-то мне подсказывает, итог был бы неидеальным. Океан велик, и в нём немудрено исчезнуть на вечность от одной маленькой ошибки. Так что мне ещё учиться и учиться, госпожа. — Ясно, — сухо ответила Жомерда, откинувшись на спинку трона. Она скучающе окинула взглядом своих слуг, стоящих подле пленных с копьями наготове, и на родном языке подозвала одного из них. Тот послушно подошёл, и она спросила: — vat’ę sèyä? Наклонившись, абориген хриплым голосом ответил: — Lįrå. Лжец. Жо-Зи самодовольно оскалилась. Она ничуть не сомневалась. Какой наивный простак, решил, что сможет одурачить ту, кто ему не по зубам. Глупо. Сказать ему? Нет, лишнее, а посему Жомерда лишь обмолвилась: — Ну, как бы то ни было, ещё одна рука никогда не будет лишней. Твоя и твоей команды, — наконец на её словах подняли глаза. Рапунцель не скрывала ненависти во взгляде. Если умирать, то пора давно. Эта женщина не поставит её на колени. Она нагло вырвала жизни из её друзей. Жо-Зи лишь процедила: — всей команды. — С вами… куда? — посмел спросить Маттиас. — Экспедиция в одно таинственное забытое миром государство. Майя. «Майя…» — повторил внутренний голос Рапунцель, ловя чувство дежавю. Где она могла слышать это слово раньше? — Анна мне рассказывала о племени Майя, — тихим-тихим шёпотом запамятовала Кассандра, находясь ближе к Рапунцель. Напоминание о покойной в который раз обожгло грудь, но Кэсс была права. Королева Эренделла не раз упоминала это племя во время их путешествия на корабле за бутылкой. — это было её увлечение. Но что Жо-Зи там забыла? Рапунцель легонько пожала плечами. Ей страшно было представить, зачем императрица хочет взять их с собой. Наверное, держать под присмотром, ведь они «диковинки», а может она преследует свои цели, и чёрт знает, что за этими целями скрывается. — Я хочу вам кое-что показать,— Жомерда встала с трона и вышла из-за стола, дочки за ней хвостиком, но та рукой показала им остаться на местах. Бестии надулись и нахмурились, но на удивление истерить не стали. — это поражающее зрелище, поверьте. Аборигены подтолкнули четырёх иностранцев кончиками копий, заставив направиться к выходу из беседки, и им ничего не оставалось, кроме как послушаться. Здесь у них нет голоса, всё уже решено. А там, на берегу цветущей дикостью Страйи, под палящим солнцем стоял грозной горой деревянный резной красавец, по высоте не выше баобаба, по размерам не меньше приличного замка. Это был поистине гигантский корабль, какой до сей поры не мог сниться ни одному любому другому государству. А ведь он был ещё даже не закончен: слуги императрицы таскали доски, достраивая корпус чудо-судна, кто-то работал с плотной тканью парусов, а кто-то продолжал вырезать под носом корабля деревянную статую их обожаемой Матери Жо-Зи, как великой покровительницы их будущего путешествия, так и покровительницы по их жизни в целом. Когда Жо-Зи привела сюда пленных иностранцев, у них полезли глаза на лоб от габаритов ужасно-огромного судна; его тень пала и охватила большой кусочек зелёной местности, укрыв от вечно испепеляющего солнца. — Это… это что, корабль? — не веря собственным глазам, вымолвил Маттиас. — такие размеры для судна немыслимы. — Немыслимы, возможно, для вашего скромного восприятия и окружения, мой дорогой Маттиас, — снисходительно проворковала Жо-Зи, упиваясь творением её народа. — вашему заморскому свету, пожалуй, и в фантазиях не приходила такая роскошь. — Стоит красиво, но поплывёт ли? — пробурчала под нос Кассандра, недоверчиво косясь на чудо света. Уж не очень то ей верилось, что такая махина сможет обмануть морскую стихию. Может, потому что ранее не имела дела с судами такого размера. Хотя здесь, в империи, ничего не внушало доверия и отплытие с дурацкой миссией Жомерды её не волновало. — А ты сомневаешься? — Жомерда слегка нахмурилась, наверняка восприняв недооценку корабля на свой личный счёт, но спустя секунду хмыкнула с хитрым прищуром, коснувшись рукой золотого амулета с раскрытым оком в центре. Амулет тот висел на ее крупной смуглой шее и золочёно поблёскивал даже под тенью корабля-гиганта. — поплывёт, ещё как поплывёт. Это я тебе гарантирую, дорогуша. Никогда не сомневайся в возможностях могущества великой Жомерды Зинирины. — Вернее, в возможности её подданных, — Рапунцель сжала ладони в кулаки, когда она чеканила каждое слово с отдельной желчью для императрицы. Юджин машинально сжал её запястье, мысленно посылая сигналы, чтоб не нарывалась на неприятности, но принцессу было уже не остановить. — легко говорить о своей власти, валяясь на троне и раздавая команды. — Ты слишком резка на язык, смертная, — это было сказано без толики возмущения и агрессии, а скорее как констатация фактов. Жо-Зи вскинула бровь, приподняв уголки пухловатых губ, обмазанных углём и чернилами. — ты будешь первая, кто отправится за борт. Заодно передашь «привет» своей рыжей подружке. — Вы даже не дали нам с ней проститься, — в горле собралась горечь, а в глазах блеснул намёк на отчаяние. — да что же вы за человек такой?.. Кличете нас смертными, а сами будто с небес спустились. Или из преисподней. Вы бессердечный монстр, Жо-Зи. Улыбка императрицы стала шире и она благодатно расставила руки на уровне груди, покровительствуя: — Я — выше вашего понимания. Я та, кто станет наблюдать за этим миром свысока, пока всё живое будет пресмыкаться у моих ступней и воспевать мне молитвы. — Доколи не свалится корона от напыщенности, — процедила сквозь зубы Рапунцель, следя за каждым движением Жомерды с внутренним отторжением, какое никто раньше не мог разглядеть в добродушной принцессе Короны. — а сами то не на поводу своих эгоистичных амбиций, Величество? Не вы ли сейчас пресмыкаетесь у ног безудержных желаний? Вам кажется, что вы на голову выше мира и в вашей власти играть с судьбами других, как с тряпичными куклами, хотя сами являетесь марионеткой своей больной одержимости, но запомните одну избитую, но простую истину: рождённый ползать летать не может. Помяните мои слова. Мгновение, — и вот массивная рука императрицы хватает принцессу за горло и поднимает кверху. — Эй, не надо, прошу! — Юджин рвётся вперёд, намереваясь остановить Жомерду и спасти жену, но его тут же оттаскивают слуги обезьяницы, угрожая копьями со своей жалкой пародией на слово между «успокойся» и «покойся». Фицерберт отчаянно вопит:— отпустите её, пожалуйста! — Единственный, кто здесь ползает, — это ты и твоя свора, наивная принцесска, — ядовито шипит разъярённая царица, наблюдая, пока тело девушки извивается в воздухе, жадно борясь за воздух. Как вдруг к Жомерде подбегает её верный советник Рыжий Ум, такой же ряженый и золочённый фрик, как и другие подданные империи. — Мамун, кэ вам пэрышлы гостъи, — сообщил тот со своим глупым акцентом и указал на надвигающегося в их сторону человека, закрытого в серебрянные доспехи, оснащённые шипами на спине, наплечниках и сабатонах. Лицо скрывала маска, нижняя лицевая часть которой представляла собой морду клыкастого чудовища. Взгляд был тяжёл, холоден и расчётлив. Ладно, не человек. Рикки. Позади него шествовали точным маршем его верная пехота. Солдаты тоже были укрыты доспехами, держа при себе мечи и щиты. Каждый их шаг был точен и точёный, все, как на подбор. Жомерда перевела внимание на надвигающихся гостей и кинула Рапунцель на землю, дав той отдышаться. — Госпожа, — демон почтенно поклонился, продолжив низким глубоким голосом: — генерал Шантагар к Вашим услугам. От имени моего повелителя Морана, мне поручено сопровождать Вас во время экспедиции и руководить армией наших войск. — Ты? — царица вскинула бровь. — помнится, моим велением было видеть на твоём месте принца вашего народа. — Так и есть, — Шантагар кивнул головой. — к сожалению, вынужден сообщить, что принц Ангацетус предал свой народ и подался в бега. Он признан предателем и понесёт соответствующее наказание. — Вот значит как… — растяжимо протянула Жо-Зи без намёка на разочарование или горечь, а, скорее, едва уловимым интересом к такому развитию событий. — досадно. Нежданно, конечно, что сам наследник престола посмел провернуть настолько ужасное преступления. Я была о нём лучшего мнения. Как и о вашем народе, предполагая, что ценности и долг усваиваются с молоком матери и стоят превыше всего, но, кажется, я ошиблась. Должно быть, поступок Ангацетуса сильно ударил по репутации демонов рикки, — излагая всё это в снисходительной форме, она с ехидством посмотрела в прорези маски Шантагара, наблюдая за его реакцией, но демон был непоколебим, вкратце сухо ответив: — Возможно. — Надеюсь, вскоре беглеца поймают и воздух моих земель не будет более насыщать его лёгкие. Предателей я не люблю, они хуже стихийных бедствий. Тем не менее, что имеем, то и имеем. Я рада вам, генерал, и одобряю ваше служение мне. — Для меня будет великой честью служить Вам, императрица, — он положил руку к сердцу и склонил голову. — мы Вас больше не подведём. — Я надеюсь,— она обернулась к иностранным пленным, что теперь охранялись её людьми под гнётом копий и говорит аборигенам: — увести их в мой дворец и ждать, — затем повернулась к Шантагару и дала команду: — готовьте своих и моих людей. Наша экспедиция будет длительной и сквозь таинственную водную гладь, но… — она снова прикоснулась к амулету и удовлетворительно улыбнулась. — я могу гарантировать, это мореплавание будет захватывающим.

***

Длинные белоснежные волосы разливались по воде шёлковыми струйками, пока бледная дева стремительно плыла вдаль по кристальным резным коридорам. Полупрозрачный блестящий плавник и отростки серебряного хвоста активно шевелились под водой, чешуйки задорно искрились. В левой руке она сжимала трезубец, да так крепко, будто со всех сторон ожидала нападения. В красных глазах тревога балансировала с гневом, замешательством с решительностью. Доплыв до больших кристальных дверей, синеватая и красная сирены почтенно поклонились и открыли их. Серебряная сирена вплыла в них и устремилась сразу к длинному кварцевому столу, за которым присутствующие сидели и бурно обсуждали последние новости, перекрикивая друг друга. — Отец! Отец! — пронзил говор звонкий голос русалки, когда та подплыла к русалу, на чьей седой гриве красовалась пятиконечная корона, увешенная ракушками и жемчужинами. — отец, новые жертвы! В западной части города растерзана дюжина русалок. Дети! Что-то растерзало детей в клочья. Массивная рука мужчины превратилась в кулак, небольшие когти впились в кожу. Красные глаза наполнились кипящей яростью и глубокой горечью. Чёрный хвост злобно хлестнул под столом по воде. — Ещё жертвы? — спросил русал за столом, и все вторили ему. — двумя часами ранее южнее было зверски убито шестнадцать русалок. Что же это за существо такое? — Не знаю, но оно очень быстрое, — подметил другой советник. — никто даже не знает, как оно выглядит. — Что же нам делать, царь Орион? — Да, что нам делать? Если так и продолжится, убитых не насчитаемся. Царь Орион был мрачнее Марианской впадины, получая всё больше и больше новостей о новых чудовищных убийствах его глубоководных поданных. Нечто разрывает сирен на куски и бесследно исчезает, и никто так и не может понять, что это за существо. Подводное царство уж не одно столетие живёт в мире с другими, менее разумными морскими обитателями, и имеют с ними прочную связь. Сирены знают о многих существах, каких не знают люди: их внешность, повадки и места обитания. Но это… обычные подводные хищники не прикасаются к русалкам. Это же нечто объяснению не поддаётся. Народ Ориона становится напуган, а всеобщая паника — явление отнюдь не приятное. Царь пригладил пушистую бороду, серьёзно посмотрев сначала на дочь, потом на советников, и дал свой царский указ: — Распустить войска по всему городу. Пока только в пределах Синей Вечности, ибо от других городов новостей нет, чтобы все наши люди держали ухо востро. Объявить о серьёзном положении и дать народу указ не покидать дома без особой надобности. Держать всю Синюю Вечность под чётким надзором, о любых подозрениях сообщать главнокомандующим. Явную опасность искоренить на месте. Главнокомандующие кивнули и с дозволения царя покинули места переговоров, уплыв готовить солдат. — Сирена, — обратился он мягче уже к дочери. В глазах читалась печаль и тревога. — в ближайшую неделю не покидай стены дворца. — Что? — Сирена искренне удивилась отцовским решением, сильнее сжав трезубец. — нет, отец, я не могу просто сидеть и наблюдать, как мой народ страдает. Как я могу быть здесь, зная, что где-то кровожадная тварь снова кого-то грызёт? — Это для твоего же блага. — Отец, я не белоручка; ты прекрасно знаешь, что я командую войсками и уж точно способна за себя постоять. Я способна пригодиться. — Сирена, ты должна понять… — Но отец, послушай же… — Это царский приказ! — Орион стукнул кулаком по столу и приподнялся с места, впившись в испуганные глаза дочери холодным взглядом. На её бледном утончённом лице застыл покорный испуг. Ей хотелось опустить глаза, но она продолжала смотреть. Не хотелось терять последнюю решимость. Не сейчас, когда любой страх в это время может привести к бедствиям. Но морщинистое лицо царя смягчилось и он опустился на трон обратно, смотря на Сирену теперь с ноткой грусти, теплоты и заботы. Она ведь такая молодая и бойкая. А ещё она у него одна, и при мысли, что с ней что-то случится, внутри будто кто-то насаживал его на тысячи крючков. — доченька, я не оспариваю твоё трудолюбие и успехи в нашей армии. Ты выдающаяся русалка, целеустремлённая, умная и способная. И я горжусь, что у меня такая дочь. Но сейчас, пожалуйста, послушай старика-отца. Не царя. Отца. Это всё, о чем я тебя сейчас прошу, Сирена. Просто пережди. Сирена вздохнула, прикрыв глаза. Она сжала свой трезубец до бледноты костяшек пальцев, но понимала, что в этом споре ей отцовское слово не перевесить. Волнуется. Она прекрасно понимала, что он волнуется. Как будто бы ей специально хотелось однажды оказаться с разодранным брюхом! Но веление сидеть во дворце и ничего не делать угнетало её. Она любила народ. Любила рождённых здесь русалок и тех, кто по несчастным обстоятельствам оказывался на дне морской пучины и получил вторую жизнь. Как итог, все становились одной большой семьёй. Сирена не видела так много сухопутных государств, но имея дело с империей Трёхглавой Обезьяны и малость с народом кровожадных демонов, подводное государство ей казалось идиллией. А эта идиллия была её домом. И зная, что кто-то посягнул на сохранность её дома таким мерзким и хладнокровным способом, ей хотелось повырывать себе чешуйки от отчаяния. Сирена горела желанием защитить то, что ей дорого, но руки вдруг оказались связаны. Отчаяние давало о себе знать, болезненно давя на плечи. Это было несправедливо. — Да, отец, — голос дрогнул. — я поняла тебя. Этим же днём все отданные царём приказы пришли в исполнение: город Синюю Вечность сторожили солдаты, русалок без веских причин на улицы не выпускали, за считанные часы центр кристально-чистого и красивого города вдруг лишился толп и былой жизни. На улицах никто не пел и не играл на лирах, закрылись почти все рынки, на которых можно было отхватить ценную безделушку из сундуков сокровищ затонувших кораблей по выгодной цене, а дети не играли в салочки. Несомненно, по городу ещё плыли русалки, но их было меньше и за ними наблюдали солдаты. Сирена с тяжёлым сердцем наблюдала за притихшим городом с высоты балкона своих покоев, впившись чёрными коготками в кристальное преграждение. Ей было страшно, но не за себя, а за то, что может принести завтрашний день её бездействием. Никто не знает, что готовит для неё ближайшее будущее, но не зря ведь говорят, что надеяться надо на лучшее, а готовиться к худшему. Вот только она чувствовала, что не готовится. Что, просто молча сидеть и надеяться? Лёгкая паника в городе, перешёптывания при дворе, слухи, всё это… не давало покоя. О, как ей хотелось всё это прекратить! И почему-то её не покидало ощущение, что все беды, пусть и маленькие, начались тогда, когда царь Орион заключил союз с императрицей Жо-Зи. Последняя была Сирене неприятна, уж больно напыщенная и чрезмерно амбициозная показалась ей эта пышная дама. Её планы, идеи, мысли — всё кружилось вокруг завоевании и власти. Власти обширной, безграничной. Будто бы ей было мало насильно подчиненных земель Страйи и фанатичных коренных подданных, что были словно безмозглые болванчики. Словно те деревянные куклы, что бездумно гонялись за теми несчастными заморскими пленным. И ради чего? Ради хлеба и зрелищ. Водянистая кровь вскипела в венах русалки. Она прошипела, стиснув заострённые зубы: — Больная, раздутая фугу. И почему бы отцу не расторгнуть с ней союз? Как бы странно ни звучало, но императрица тянет их только на дно. Одна её просьба устроить мощное водное бедствие в Тихом океане чего стоит. А взамен? Новая просьба, но хорошо, что Орион её отклонил. Если отец не расторгнет связь с империей, Сирена это сделает сразу же после коронации. Она дала слово. В комнате было темно, и в этой темноте поникла Сирена, опустив голову. Темно всё скроет и утаит, особенно от неё. Особенно то, что сейчас из самого тёмного угла её покоев на неё с первобытной хищностью смотрят три золотых глаза…