Чудак

•••

— Пошёл в пизду, блядь! — сначала Миша произносил это на распев. Но потом рявкнул так зычно, что ушедший в себя на первом ряду Яша, дёрнулся и ударился коленкой о парту снизу. Горшок капризно поджал губы, свёл брови к переносице и нервозно задёргал ногой, так, что пол в кабинете заходил ходуном. Если в коридорах был ребристо уложен паркет, то, в некоторых классах, особенно на первом этаже, полы были бревенчатые, покрытые крашенным линолеумом. Должно быть, верх дизайнерской мысли тех, кто до этого додумался, и ужасный кошмар Князя. До того рыже-кремовый, глянцевый! цвет резал глаза и давил на мозг, что тянуло блевать и без нескольких бутылок пива. — Перестань себя вести так, будто я… — Князь умолк под взглядом выразительно оскалившегося Мишки. — Ну не смотри так! Ты ведь умный мальчик, сам понимаешь, что вести себя так — глупо! И никому ты лучше не сделаешь, — Горшок не стал дослушивать. Он резво вскочил на ноги и чёрной тенью стремительно вылетел из кабинета. Князь выматерился. Было подорвался за ним, но прозвенел звонок и в класс зашёл учитель. Окинул вскочившего юношу флегматичным взглядом и пригвоздил его к месту, похвалив за энтузиазм при виде преподавателя. Ну вот, опять. Опять Миша пытается закрыть свою треснувшую ракушку изнутри, потому что он из крайности в крайность, либо столетний сухарь, чёрствый и грубый, который даже в сладком чае не отмокает, сколько не держи, либо мягкая булочка, в которую пальцем неосторожно ткни, а отпечаток останется. И не факт, что упругое тесто восстановит форму. На урок Горшок не вернулся, ни через пять минут, ни через десять. А Князь всё думал, напряжённо почти. Может, он и правда давит слишком сильно? Рановато было предлагать наладить контакт с Сашками и Яшей. Но он видел, что друзья к нему оттаивали, несмотря на январские морозы. Они бы не стали, брызжа слюной, отталкивать его, если бы Горшок первым подошёл. Извиниться он, может, и не смог бы по-человечески, по крайней мере не через рот, словами, как все обычные люди, потому что, как это обычно бывает — страшно. Стыдно даже, может быть. Он ведь намеренно ото всех отделился, осознанно оказался за бортом, где у корабля, относительно спокойного, в чёрном океане страхов и сомнений, кружили клыкастые акулы и вообще скрывалось невесть что на дне, под обманчиво спокойной гладью. Урок Князь досиживает на иголках. То и дело косится на настенные часы и совсем не думает про тему, которая, как и куча других, очень важная и обязательно будет на экзамене. По словам учителей, всё, что они проходят, так или иначе, окажется на экзаменах. Андрей решительно не понимал, как из стольких тем слепят один экзамен, но проблемы он всё ещё решает по мере поступления, поэтому проблем с экзаменами у него пока никаких. За пять минут до звонка Князь просится выйти. Корчит рожу самого нуждающегося человека и грозит тем, что им всем придётся уплывать в цветочных горшках, если он сейчас, вот прямо сию же минуту, не выйдет. Скривившись, учитель его всё же отпускает, сильно сомневаясь, что на этом уроке ещё увидит. Андрей действительно собирается в туалет. Правда, не для того, чтобы использовать его по назначению. Даже не в тот, который можно использовать по назначению. На третий этаж он взбирается с кряхтением деда и даже хрустом суставов, не так он представлял себе совершеннолетие. Князь надеется, что Миша тут, иначе, спускаться он будет через окно, а не по лестнице… Это немыслимо! Для кого делали такие высокие ступени?! Андрей радуется тому, что с этой стороны этажа не идут уроки и удаётся проскользнуть незамеченным. Иначе у учителей возникло бы слишком много вопросов касательно того, какого дьявола он идёт делать. Андрей, может быть, и казался юрким, с невысоким ростом и тощим телосложением, но Горшок, будь он неладен, такая неуклюжая шпалина на первый взгляд, а скрытности хоть отбавляй. Самое начало третьей четверти встретило их не гостеприимно. Почти тридцати градусными морозами и снегом по колено. От той лёгкой простыни снежка осталось одно лишь воспоминание, потому что теперь всё было укутано в плотное одеяло. Снег перестал быть мокрым, снежки из него лепились неохотно и туго, но Андрей не сдавался, усердно лепил, чтобы запускать в конкретного парня, и приходил в школу с засыпанным в ботинки снегом. Беспощадно мёрз. У него почти всегда были горячие ладони, ими было забавно касаться Мишки в тех местах, где одежда не закрывала горшенёвскую кожу. И сколько бы он не трогал его, всегда ощущал лёгкую прохладу на кончиках пальцев, исходившую от светлой, гладкой кожи. Горшок ёжился, передёргивал острыми лопатками и супился, но не сопротивлялся. Тактильный. Особенно приятно было невзначай касаться цепи позвонков, которые выглядывали из-под воротника неизменного чёрного свитера. Мишка бесился и смущался, а Князь икал от смеха и желания того затискать, несмотря на все угрозы о жестокой расправе, Андрей продолжал беспрепятственно и, главное, безнакаказанно оглаживать большим пальцем косточки. — Если ты думаешь, что из-за того, что я тебя тогда… — Горшок хмурится, надувает щёки и со свистом выпускает воздух. — Что ты меня тогда? — как ни в чём не бывало спросил следом Андрей, за что был вознаграждён совершенно свирепым взглядом, говорящим «ещё одно слово, Княже, ещё одна буковка, Андрей, и ты не жилец, понимаешь, да?!» — Из-за того, что я тебя тогда чмокнул!.. — почти выплёвывает, вжимает голову в плечи и покрывается пятнами неравномерного, трогательного румянца. Князь самодовольно улыбается и вскидывает бровь, ожидая продолжения. С каким же удовольствием он это слушал! — Это не значит ничего… Ничего такого, понимаешь, да? — его зрачки сужаются, когда Андрей подходит чуть ближе и улыбается уже мягче. — Понимаю, ты был бухой, я был бухой, не парься, — ему не на что было обижаться, а продолжать издеваться совсем не хотелось. Андрей прекрасно понимал, что единственное, что то прикосновение значило, так это обозначение привязанности. Действительно ничего такого, ничего предосудительного, просто способ выразить всё без глупых слов, которых всё равно оказалось бы недостаточно. Разве мог Андрей винить его за такую своеобразную демонстрацию чувств? Конечно не мог. Даже если бы захотел — не смог бы. Он как сейчас помнил холодящие руку влагой простыни. Как прижимался к тощей спине, не имея права на более откровенную, более значительную поддержку. И сейчас в его прикосновениях ничего не было, кроме той самой поддержки, которую Миша, скрепя сердце, разрешил оказывать. Вот так, молчаливо, без глупых слов. На третьем этаже снова потянуло затхлостью. Уже знакомые стены с подтёками не так сильно бросались в глаза. Тихо ступая по паркету-ёлочке, Андрей подошёл к двери. У косяка была небольшая щель, из неё тянуло едва ощутимым сквозняком и запахом дыма. А, может, Андрей его себе додумал. Он проскальзывает внутрь и, не сразу замечает свернувшуюся в три погибели тёмную фигуру под батареей. Запах сигарет всё-таки не примерещился, потому что Горшок шумно затянулся и выпустил облачко дыма, больше похожего на густой пар. — Ну и чего ты припёрся? — коротко смотрит исподлобья, а потом опять в пол. Андрей жмёт плечами. Знает, что Горшок этого не увидит, но уходить он не собирается. С чего бы вдруг. Подходит ближе, а потом и вовсе грузно плюхается рядом, вытягивает ноги и не спешит начать разговор. — Не хочу слушать. Не умею я дружить, вот и всё! Закончу школу и никогда ни с кем не увижусь, понимаешь, да? — Князь закатывает глаза. Вот терпеть он такое не мог. Как можно не уметь дружить и говорить так, будто только школа их вместе держала? — Завались, Мишаня. Ты просто боишься. И не начинай визжать и отнекиваться! Раз уж тебе никто мозги на место вставить не смог, этим займусь я, — Миша мрачно, действительно мрачно и даже уязвлённо смотрит на Андрея. — Я, я, головка от… — Андрей отвесил легкий подзатыльник Михе. Тот прикусил язык. Князь понимает, что Горшок опять воспримет всё сказанное им в штыки. Посчитает, что он пытается его задеть и, не дай бог, всё же закроется обратно. — Перестань воспринимать всё так тяжело. Я не знаю, и даже знать не хочу, что послужило причиной размолвки, но если ты кинул их до того, как они бы решили кинуть тебя, то ты крупно облажался, потому что тебя никто кидать не собирался. Более того, я тоже никуда деваться не собираюсь. Ты просто придурок, который ошибся, — такая резкость, почти грубость, совсем не в его стиле. Но и сюсюкать с Горшком сейчас совсем не вариант. Идея заведомо пропащая от и до. Миша молчит. Даже отвернулся от Андрея и затушил сигарету о плитку, окурок закинул на подоконник. Может, не забудет и выкинет в окно. Не вскакивает и не орёт, должно быть, хороший знак. По играющим желвакам можно понять, что напряжённо обдумывает слова, пока Андрей навязчиво сверлит его взглядом, а потом не удерживается и, прохладной ладонью, скользит по выпирающему позвонку. Миша взвивается. Надо же, какой занимательный эффект. — Убери свои лягушачьи лапки! Ёбаный, они же у тебя всегда тёплые были, хули ты меня ледяными-то лапаешь?! — Князь несдержанно заржал, но хорошо, что его хохот потонул в трели звонка, иначе на эти звуки вполне могли сбежаться учителя, решив, что тут завелось приведение, дикое, но симпатишное. Видимо, все обиды были забыты, потому что теперь появилась более весомая, но Андрей не был бы собой, если бы так просто отстал. Горшок сидел в крайне неустойчивом положении, поэтому, когда Князь обвил свою руку вокруг его шеи и потянул назад. Единственное, что Мишка смог противопоставить, так это неловко опереться руками о посеревшую плитку. Но и это не спасло его от ручищ Князя. Андрей повалил его на свои колени почти без всякого сопротивления. Тут же уверенно вплёл руку в тёмные волосы. Горшок зашипел блаженно, когда пряди под напором поддались, и на его выразительном лице промелькнуло ничем неприкрытое удовольствие. — Какая же ты с-сука, — прошептал Мишка и довольно замычал, когда Князь сильнее натянул волосы на затылке. — Сделай так ещё. — То есть, тёплыми тебя лапать позволяется? — с жадностью почти рассматривает тёмные ресницы и изломанную блаженством линию бровей. Миша, как в бреду кивает, а потом открывает один недовольный глаз, видимо, смысл сказанного дошёл с опозданием. — Заткнись и занимайся, чем и занимался, — Андрей смешливо фыркает и накручивает на палец тёмную прядку. Та проворной змейкой скользит между пальцами и упруго расправляется. Хотелось сказать что-то ещё, но Князь решил помолчать. За что и был вознаграждён странным урчанием со стороны Мишки. Звук был глубокий, грудной и хорошо различимый в тишине. Андрей, вдруг, кладёт вторую ладонь на впалую грудь и чувствует, как под рукой мягко вибрирует. — Если ты мне потом это припомнишь… — голос совсем сонный, расслабленный. Мишка больше не пытался вырываться. Растёкся безвольной лужицей на коленях. — Сука, мы как макаки, — горестливо скуксился Миша, явно пребывая не в восторге от того, что собственное тело его так откровенно подводит, требуя ласки. — Это ты про блох, Горшок? А я всё думаю, почему у тебя волосы на голове шевелятся… ай! — Миша отнюдь не ласково огрел его ладонью по бедру, хотя следом же разразился хохотом. — Тоже мне, ушан белобрысый! — сквозь смех Миша попытался отползти, чтобы не получить по неосмотрительно подставленной макушке. Но из-за того, что Князь так и не убрал руку из волос, Горшок неудачно, и слишком резко дёрнулся. Прядки потянулись вслед за пальцами и запутались в них. Не больно, но Миша попал в ловушку. — Как ты смог сохранить такую шевелюру, аж до своих преклонных летов, когда ты так неаккуратно с ней обращаешься? — Андрей помог себе второй рукой и пару раз прочесал волосы растопырив пальцы. — Каком кверху! — огрызнулся Миша и, взъерошив волосы обратно, до состояния гнезда, подошёл к окну и потянулся к форточке, чтобы выкинуть оставленный им окурок. — Не дуйся, Ми-ишка, — протяжно и ласково, сощурился и за рукав потянул к выходу. Прогуливать ещё один урок идеей было сомнительной. Андрей-то отмажется, его может, пронесло диареей, никто свечку не держал, а вот Мишина пропажа уже выглядит подозрительно. У него и так проблем полно. Спускаясь по ступеням, Князь бодро рассусоливал о том, что следующим уроком у них нудная история, которую, наверняка, никто снова не выучил. Первым делом нужно было спуститься на первый этаж, чтобы забрать портфели. Но не успели они дойти до середины лестницы ведущей со второго этажа, как из-за поворота показалась отличная от всех, светлая макушка Балу. Он в одной руке волок два портфеля. Нетрудно догадаться, что тот, который повнушительнее Андрея, тот, что потщедушней — Мишкин. — О, — губы Шуры сложились в идеальную «о», глаза проницательно сверкнули и он всучил оба портфеля Горшку. Тот опешил и прижал те к груди, как собственных детей. — Андрюх, брал бы пример с Михи и я б не тащил твои кирпичи на собственном горбу! — Саша показательно прогнулся в спине, но его подозрительно быстро отпустило, потому что на собственном горбу он всё-таки волок и собственный портфель, в котором книг было меньше, чем в князевском, но больше, чем в горшенёвском. — А! Что сказать-то хотел. Давайте в столовку, ну? Андрей хотел уже привычно отказать, редко он голодным в школу ходил, мать бы не допустила, чтобы сын испортил желудок. Хотя, Князь сомневался, что сильно что-то может себе испортить. Просто такими темпами в обед он бы и завтракал. То есть съедал бы в два раза больше, а вследствии и обжирался бы, и жевал бы через раз. Да, в таком случае он бы и поправился и точно бы испортил желудок, но… Миша. Горшок на его памяти к столовой и близко не подходил. И если Андрей был умеренно худой, со здорово загорелой кожей, светлыми ясными глазами и всё же щёчками, которые выдавали в нём недавнего ребёнка, то Горшок, тощий, бледный-бледный, пылко-карие глаза его часто подёрнуты мутной пеленой от постоянного недосыпа и совершенно острым личиком и костлявыми плечами. Одна единственная булка ничего не решит, но это неплохой шанс столкнуть бывших друзей нос к носу. — Погнали. Пожал плечами он и, выхватив свой портфель из напряжённых рук Мишки, встал с одной от него стороны, а Балу, быстро смекнув что к чему, с другой. Не оставляя шанса сбежать. Хотя, шанс был всегда и, если бы он сейчас захотел, то, скорее всего не задумался, что будет выглядеть со стороны глупо… Что это будет выглядеть, как откровенный побег. — Ещё бы под руки меня взяли, ё-моё, — бурчит Горшок и роняет голову, едва не утыкаясь подбородком в ключицы. Он всё-таки не тупой. Невысказанный, внезапный сговор ощутимо повисает в воздухе. Кабинет истории самый ближний к лестничному пролёту. Пара шагов и ты уже у двери. Мишу доверительно отпускают, молчаливо решают, что тот обойдётся без всяких выкрутасов.

•••

И, что удивительно, справляются! Заходят в людную столовую. Мишка морщится от духоты и густого запаха выпечки. Зимой тут даже окна запотевали. В остальной части школы даже с включённым отоплением было прохладно, сквозило из оконных рам, деревянных ещё, с обшарпанной краской, заклеенных тонкими полосами бумаги, которые едва ли спасали от холода. Если совсем откровенно, то не спасали вообще никак. Стекло дублировалось. Одно было наружное, часто треснувшее, а второе, внутреннее. Между ними сантиметров десять полого пространства. Того, в котором обычно валяются трупики местной школьной фауны. То есть мух и чуть реже тараканчиков. Прямо энтомологическая коллекция. Правда, обязательным фактором попадания сюда является проживание в этой школе. Мише было искренне интересно, почему это не обыгрывают в кабинете биологии. Там и вовсе между стёклами, как будто распятая, на паутине, висела бабочка. Выцветшая почти полностью, неизвестно сколько там висящая. Но это было по своему завораживающе. Она казалась такой хрупкой, что даже самый слабый порыв ветра способен был её сбить, а не сбивал и она продолжала висеть на радость непогоде. Глубоко задумавшись про участь умирающих между стёклами насекомых, Горшок и не заметил, как его ненавязчиво подвели к столику, за которым уже сидел Поручик и Яша. На клеёнчатой скатерти в грязно красный квадрат, стояла табличка с номером класса. Конкретно на этом столе стояла с «9А», у «11», стола почему-то не было. Видимо, столов не хватило. Ну, или раз выпускной класс, то могут и за чужими ютиться, чего место занимать тем, кто всё равно через месяц другой покинет стены горячо любимой школы? Андрей сел на соседний стул. Они очень удачно оказались спинами к стене, почти к ней впритык. Миша так и вовсе оказался у батареи, чему рад был не очень сильно, потому что было и так душно. Дышать спёртым воздухом было тяжеловато, зато, Князь не испытывал видимого дискомфорта. Не став слушать возражения, Балу ушёл в гордом одиночестве занимать очередь, иначе их визит грозил стать бесполезной тратой времени. Сначала за столом виснет молчание, не сказать чтобы неловкое, но немного напряжённое. Поручик и Яша действительно не собираются воротить носы. Перемена, может быть, и после первого урока, а людей в столовой всё равно пропасть. Страшно представить, что тут перед третьим творится.

•••

— С боем, с огромными потерями, но я вернулся победителем! — Саша представлял из себя конструкцию очень не устойчивую. Удивительным образом он смог выпросить поднос, потому что пять гранёных стаканов чая, даже он бы не смог унести, даже при всём желании. — Вы уж извиняйте, булочки четыре, а если у меня всё хорошо с математикой, то-о, — разводит руками, но Андрей, правда, не хотел есть, а вот чай с удовольствием бы выпил. — Я не буду, — Князь почувствовал себя участником несмешной комедии, потому что сказал он это ровно тогда, когда и Миша. Они удивлённо переглянулись и Балу поспешил отпить из своего стакана, чтобы спрятать улыбку. Поручик ничего и скрывать не пытался, ухмылялся в открытую и, после этого, вообще расслабился. Даже напряжение куда-то пропало. — Может, поделите? — Яша, как голос разума, предложил оптимальный вариант и Андрей кивнул. Спорить было бы совсем глупо, даже для них. Булка им попалась с повидлом. Взялся её делить Князь и, не рассчитав сил, разодрал несчастное тесто. На его пальцы попала начинка. Липкая, жутко неприятная на ощупь, но вкусная, зараза. Совершенно не брезгливо, хотя и очень неосмотрительно, он, не переживая за то, что будет выглядеть странно, а он отдавал себе отчёт в том, что будет выглядеть явно не как модель с обложки слизывающая с пальцев тягучий мёд, отдал Мише половинку, где побольше начинки. Сам Андрей обделённым уж точно не остался, и спокойно облизал пальцы. Вот так просто, без задней мысли. Кто же знал, что сидящий рядом Горшок зайдётся в приступе кашля?.. — Мих, ты чего? Андрей невинно уставился на друга и потянулся было похлопать его по спине, но тот отмахнулся и торопливо вытер подбородок рукавом. Князь пожал плечами и покосился на беззвучно плачущего от смеха Балу. Поручик делал вид, что ничего из ряда не произошло, а у Яшки дрожали плечи. Он опустил голову, а потом потёр ладонями лицо, чтобы не сорваться на откровенный смех. У Горшка, кажется, чай и из носа пошёл, потому что он забавно отфыркивался, у него даже глаза заслезились. Всё ещё ничего не понимая, Андрей потянулся и ощутимо опустил свою ладонь, промеж горшковских лопаток, прямо так, как давно и хотел. Мишка выпрямился, будто палку проглотил. Было дёрнулся, стул взвизгнул надсадно, проехавшись ножками по видавшей виды плитке, видимо, затрепыхал крылышками в попытке убежать, но Князь среагировал резче. Подставил ногу, мешая табуретке продолжить свой путь, а потом рывком придвинул и стул и Мишу на нём к себе. — Не-а, раньше думать надо было, — на ухо прошептал Князь: — Теперь сиди. Их возня со стороны, должно быть, выглядела весьма странно. Особенно, если учитывать, что Князь, как бы невзначай упёрся рукой в край сиденья, приобнимая Горшка, но теперь тот без рукоприкладства точно не сбежит.

•••

Без рукоприкладства не обходится. Точнее, руки были очень сильно приложены к полетевшей во все стороны еде. Справедливо стоит отметить, что шайка из «11» тут не причём. Ну, по крайней мере, не они первые начали. Всё началось с того, что кто-то из восьмого класса поскользнулся на выпавшем из бутерброда масле и в полёте уронил чай. Светло-коричневая жидкость с чаинками, совершив какой-то невероятный кульбит, попала на незнакомого ему десятиклассника и самого Андрея с Поручиком. От ожогов их спасла только одежда. Да и то частично. Горшка спасла случайность и, конечно же, Андрей, который послужил живым щитом. Яша и Миша вспыхнули, как тополиный пух от искры зажигалки. Обложили несчастного девятиэтажным матом и, окрестив напоследок «кривоногим калекой», в сердцах кинули булку. Благо та была мягкая. Испечённая только утром, поэтому она упруго отскочила от виновника сего действа и шлёпнулась на грязный пол. На нём, кстати, до сих пор можно было увидеть разноцветные кругляшки из наполнителя для хлопушек. Смотрелись они немного раздражающе, но только поначалу, а потом приглядываешься и, вроде, ничего. Так и с Адреем вышло. Пёстрое, бесящее пятно на фоне однотонной повседневности, а приглядишься и… — А какого лешего там делало масло?! — А тебя оно трогало?! Не трогало! Вот пусть бы и лежало! — Под ноги смотреть надо, а не на Людмилу Иванну! Андрей поморщился разглядывая чуть покрасневшую кожу на руке. Не больно, просто неприятно. Поручик покосился на потемневшую ткань штанов. — Давайте-ка, мы потихоньку слиняем. Того и глядишь не попадёт особо, — рассудив, подал голос Шура. Все согласились.

•••

Им, конечно, же попало, как соучастникам. Потому что одной булкой и чаем не обошлось. Пролетело несколько бутербродов со злосчастным маслом, чудом не приземлившись и на друзей. От криков было неприятно, но к концу дня уже со смехом вспоминали. Поручик даже пошутил беззлобно, что за Мишей, куда бы он не пошёл, везде следуют неприятности, как привязанные. Все посмеялись с шутливой перепалки, а Князь и думать забыл про лёгкий ожог.

•••

Горшок в знакомой компании менялся. В хорошую сторону. Он всё ещё оставался собой. Мрачноватым и немного язвительным. Не кислотным, а скорее шипучим, как конфетка. Терпкая и покалывающая на языке, но больше пугающая обёрткой, на которой рисуют карикатурные взрывы или молнии. Предупреждают об опасности, а опасности там и вполовину не столько много, как предупреждали. «С чем ещё его сравнишь?» Про себя усмехается Андрей и стоит в дверном проёме опустевшего класса. Он терпеливо ждёт, когда Мишка соберёт свой пустой портфель. Он что, воздух туда запихнуть пытается?.. Князь не торопит. Тонкая фигура замерла в своей излюбленной, кривой, и на вид очень неудобной позе. По спине даже видно, что тот задумался. — Ты всё ещё ждёшь? — Конечно жду, куда я денусь? Уже открывая дверь на улицу. Морозную, белую, Андрей вздрагивает и ойкает, схватился пострадавшей конечностью за ручку. — Я слышал, что холодное приложить надо, — Горшок прошмыгнул мимо, низко склонив голову, размашисто дошагал до внушительного сугроба и его узловатые пальцы потонули в густом, плотном снегу. — Да поздновато уже будет, Мих. Не заморачивайся, само пройдёт, — но Миша уже шагал по скрипучему снегу. В несколько шагов он оказался совсем рядом. Его светлое лицо тронул румянец и Князь мягко улыбнувшись, протянул руку. Снова своеобразный жест привязанности, заботы. Снова открытый и уязвимый взгляд. — Не смотри так, — хрипло отзывается и сводит брови на переносице. — Как так? — недоумевает Андрей. — Тепло так, блядь! Сейчас весь снег растает! Князь смеётся, запрокидывает голову, но Миша прикосновение не обрывает. Немного неловко прижимает спресованный снег к покрасневшей, чувствительной коже. Очень скоро снег, зажатый между их ладонями, начинает капать. Руки у обоих онемели. — Ну, может и не так уж поздно. Она онемела и я не чувствую боли. Саму руку тоже не чувствую, но… — Миша его недружелюбно пихает в плечо, а потом передразнивает. — Но-о-о… умеешь момент испортить, Княже, — Горшок сбегает по ступенькам прямо в то место, где снега было чуть меньше, чем по колено. — Это я-то? — оскорблённо до глубины души воскликнул Андрей. — Ну не я же! Князь совсем не вовремя думает, что Мишка под его весом переломится. Но думать уже поздно. Он на манер обезьянки, повисает на горшенёвской спине. Обнимает руками за шею, но в этот раз грубовато. Он, всё же, прыгнул, а не подошёл обнять. Ногами обхватывает бёдра, потому что Миша всё ещё высоченная шпалина и на нём, хорошо, что удаётся повиснуть, а не сбить с ног. — Слоняра! — Горшок бездумно подхватывает пассажира под коленками и как рюкзачок подкидывает, чтобы им обоим было удобнее. Ему, не сказать, чтобы очень тяжело, но и выпендриваться тем, что Князя он может поднять без особых усилий Миша не станет. Он совсем не спортсмен. Худющий, как смерть, совсем не изнеженный, но курящий долгое время. Он подозревал, что некоторые проблемы с дыхалкой у него есть. Несколько минут Миха Андрея проносит, а потом свалится там же, где и стоит. Не замертво, но некоторое время ему однозначно понадобится, чтобы прийти в себя. — А ты пургу нёс, что дружить не умеешь! Заливался Андрей прямо в раскрасневшуюся ушную раковину. Опаляя её горячим дыханием, из-за чего у Миши возникало навязчивое желание потереться ухом о плечо, чтобы прогнать это ощущение, от которого вниз по позвоночнику пробегали мурашки, а желудок сладко скручивало. — Тебе же виднее, — флегматично фыркнул он и почувствовал, как Андрей чуть сполз, а после встал своими двоими в снег. Горшок послушно разжал руки. — Ты это наконец-то признал? Не знаю, что и сказать, Миша! Я восхищён тем, что до тебя дошло! Замёрзшие, раскрасневшиеся, они дошли до Андрея. Князь, недолго думая, решил пригласить Мишку в гости. Родители на работе, одному сидеть совсем не хочется, уныло и скучно. С Горшком совсем по-другому.