Стрекоза

— Что же он у вас… целыми днями в лесу пропадает?       Мью сидит в центре длинной скамьи, а хозяева дома, пусть и не знают, кто именно перед ними, все же угадывают в нём как минимум отингира. В доме есть ещё несколько детей и подростков, из чего молодой конунг заключает, что его брат, наверняка, лишний рот здесь и та ещё обуза. Впрочем, если он показывается лишь к ночи… — Явился, — раздается недовольный, ворчливый голос хозяина-омеги, — и грызуна своего опять притащил!       Мью поднимается на ноги, а взгляд его падает на раскрасневшегося, знакомого на лицо и фигуру омегу, на плече которого восседает тот самый хулиган-бельчонок. Конунг не сомневается: его присутствие в доме ни капли не удивляет этого Стрекозу. А малой как будто не замечает грубого приёма. — Не видишь, какой важный господин в доме? — продолжают отчитывать омегу. — Поздоровайся и поклонись.       Стрекоза не двигается. Только снова, как и в лесу, жжет взглядом холодное выражение лица Мью. — Не стоит, — спокойно отвечает конунг. — Мы знакомы. Почти.       На лицах хозяев дома читается недоумение. Но Мью продолжает: — Так что? Сейчас я могу услышать твое настоящее имя?       Взрослые пытаются вмешаться, но Мью делает жест рукой, да такой резкий, словно воздух пополам разрубает, что те не издают ни звука.       Подросток-омега молчит. Только гладит своего Азара, а затем начинает пятиться. — А ну, стой! — командует Мью. — И не подумаю! Чего тебе нужно? Монеты обратно свои хочешь? Так я на них лук новый справил, мой-то ты сломал! Так что — всё по-честному! — Не заберу я у тебя ничего, — сохраняя видимое спокойствие, отвечает Мью. — Помнишь, тебя один господин навещал? — А тебе-то что? — Стрекоза продолжает отдаляться. — Он болен, — Мью пока не готов всё вот так вот выложить перед строптивым мальцом, — я здесь, чтобы доставить тебя к нему. — Врешь ты всё! — огрызается омега. — Тот добрый господин ни за что бы не отправил за мной такого! Что? Замуж меня хотите выдать за этого злыдня? — на последних словах Стрекоза с ненавистью смотрит на своих приёмных родителей.       Мью еле сдерживается, чтобы не расхохотаться. Какие же глупости он несёт… совсем ведь ещё ребёнок. — Да ты как разговариваешь, щенок?! Кто такого болтуна и неряху возьмёт замуж, разве что какой слепой и глухой дурак найдется? — вмешивается хозяин-альфа, уже норовя схватить подростка за шиворот, но тот уворачивается и, как и ранее сверкнув пятками, исчезает в дверном проёме. — Ну вот что я вам говорил, господин, сущая стрекоза, — один толк от него, что глупый стрекот, а чуть что — умчится, что вовек не догоните.       Мью окидывает хозяев ледяным взглядом: — Смотрели бы за ним лучше. Не от медовых коврижек, да ласкового слова он день-деньской среди лесных зверей проводит.       Возразить нечего. В ответ Мью видит только две пары опущенных глаз. — И где мне теперь искать его прикажете? В лесу? — Да что его искать, господин. Жрать захочет — сам явится. Не беспокойтесь, сейчас муж вам постелет в лучшем месте, отдохнёте с пути, а к утру всё разрешится.       Ночью Стрекоза так и не появился. И хоть Мью не сомневался в том, что это Галф, но даже про себя отказывался его называть этим именем, пока тот сам его не произнесет. И где тебя Один носит? Неужто и правда со зверями в лесу ночуешь?       Солнце ещё не успевает взойти, как Мью слышит приглушенные крики, среди которых различает «берсеркеры». Удивляться нечему, но и медлить нельзя: эти бесстрашные воины в медвежьих шкурах — настоящие, не знающие пощады, дикие звери. Быстро подпоясовшись, натянув сапоги и потуже завязав на затылке волосы, Мью хватает меч и вместе с вооружёнными топорами хозяевами дома выглядывает наружу. Там уже разыгралась настоящая бойня, во все стороны летят ошмётки тел местных жителей и напавших диких воинов. За первые минуты Мью сносит головы двоим, а вот третий, с диким ревом бросившийся ему на спину, опрокидывает конунга на землю и уже заносит над ним измазанный чужой кровью топор, как мигом сам валится рядом. Вскочив на ноги, Мью в пяти шагах от себя видит Стрекозу, с новым луком в руках и полным стрел колчаном за спиной. На благодарности нет времени, ибо над самим замешкавшимся омегой уже заносят такой же топор, но Мью выхватывает из сапога клинок и, метнув его, поражает берсеркера насмерть.       Вот и всё. В расчёте, — мелькает в голове альфы.       Стрекоза кажется таким потерянным, что по-прежнему не двигается с места. Так что Мью приходится схватить его за руку, что тут же приводит начавшего брыкаться омегу в чувства. — Жить хочешь — пойдем со мной. А нет — могу отдать им, — сквозь зубы произносит конунг, кивая в сторону все ещё идущего боя.       Омега перестает вырывать руку, но сам весь начинает трястись. — Только истерики твоей не хватало мне! — Мью тащит Стрекозу за собой к заднему двору, отвязывает лошадь и, усадив на нее плохо соображающего омегу, сам забирается за его спину. Поправив меч и взяв покрепче поводья, пришпоривает животное, но тут омега начинает кричать и пытается угрём сползти на землю: — Я без Азара никуда не поеду! — Где я тебе его возьму? Он зверь лесной — пускай там и живёт! — Нет! — к альфе разворачиваются и кусают его чуть ниже плеча. — Кусаться вздумал? — Мью хватает его за волосы и запрокидывает лицо омеги к себе: — ещё одна подобная выходка — и я тебя так взгрею, что неделю сидеть не сможешь! Ясно тебе?       А глаза-то у него какие… Хоть костры жги.       На любование братскими очами времени нет, но сверху, по крыше, раздается какой-то треск. — Азар! — радостно восклицает омега. — Иди ко мне!       Бельчонок прыгает прямиком на плечо. Мью скрипит зубами, но молча ещё раз пришпоривает лошадь, которая уносит их из этого кроваво-огненного вихря: лесные воины успели поджечь несколько построек. Но Мью с детства внушали: из двух зол всегда надо выбирать меньшее.       Солнце медленно катится по небесному куполу, роса почти сошла с трав, а Мью останавливает лошадь на берегу реки, давая ей передышку и закатывая рукав на плече, где топор берсерка успел разрубить кожу. Спустившись к воде, альфа пробует промыть рану, опрометчиво не замечая, как Стрекоза исчезает из поля зрения.       Ну только попадись мне! Отец, я дал вам слово, но чует мое сердце, сдержать его будет совсем не просто.       Мью уже готов отправиться на поиски блудного брата, как видит его спину среди высокой травы. Ведёт он себя мало сказать что странно: встав на четвереньки, он как будто принюхивается к земле, а затем срывает несколько трав и молча идёт к воде. Пихнув траву в рот, начинает пережёвывать, а затем выплёвывает это на ладонь, плещет немного воды, растирает и подходит к Мью, протягивая тому ладонь с травяной кашицей: — Приложи к плечу. До вечера затянет.       Мью неуверенно, но все же накрывает его ладонь своей, собирая лечебную мазь. На мгновение он ощущает, как дёргается ладонь подростка. Затем молча кивает и намазывает рану.       После, устроив небольшой привал, они сидят, прислонившись спинами к двум далеко стоящим друг от друга деревьям. Бельчонок елозит по омеге, прыгая с плеча на колени и обратно, пока тот подкармливает его собранными с земли орехами. — Он всегда у тебя такой неспокойный? — не зная, как бы поудобнее подобраться к главному, спрашивает Мью. — Нет, — не глядя на него, отвечает омега. — Только когда что-нибудь рассказывает. — Вот как… Я что-то не слышу от него никаких слов. — Он мне на своем рассказывает. На зверином. Не каждый понимает их язык. — А ты — понимаешь? — Конечно. Я с детства со зверями разговариваю. Они гораздо лучше многих двуногих тварей.       Восхитительно. Ну и выдумщик… — А твои родители… Где они? — Умерли. Папа — когда мне три года было, а отец — ещё до моего рождения. Тот добрый господин, что послал тебя, — если, конечно, не врешь, — выжил в таком же бою с воинами в медвежьих шкурах, потому что мой отец закрыл его собой… Вот он и вызвался заботиться обо мне.       Что ж… Эта «правда» не так уж плоха. А главное — ты в нее веришь, — Мью изо всех сил заглушает голос совести. — Так он… Правда был к тебе добр? — Правда. Только он и был добр и ласков со мной за всю мою жизнь.       Мью прикусывает губу: с ним отец не был жесток, но и ласки от него он не помнит. — Стрекоза? — М… Вообще-то меня зовут Галф. Хотя, ты и сам это знаешь. — Да неужели? — прищуривается Мью. — А Стрекозой тебя почему зовут? Знаешь?       Галф пожимает плечами, а затем так резко оглядывается на альфу, что у того ком в горле застревает: — Ну и взгляд. Огонь им разжигать не пробовал?       Галф усмехается: — А мне в деревне с детства говорили: спрячь глаза.       Мью, криво усмехаясь, качает головой: — Ладно. Пора отправляться. И вот что: как до места доберёмся — я говорю, ты — молчишь. Понятно? Вздумаешь рот открыть без разрешения — я твою белку на воротник пущу.       Галф обжигает взглядом, но молча идёт к лошади.       На двор перед чертогом въезжают уже при сумерках.       Мью сходит на землю под изумлённые взгляды скальдов и тигнарманов. — Господин, вы… — начинает Утред, но резкий жест Мью заставляет его замолчать.       Обернувшись к Стрекозе, Мью замечает ту же самую растерянность на лице омеги, что и рано утром. — Так ты… вы… — мямлит Галф… А где… где добрый господин? — Нет его больше, Галф. Уже две недели как нет. — З-зачем меня сюда привезли? — омега прижимает к себе бельчонка. — Вы… Вы ярл, да?       Вокруг раздается смех: — Перед тобой сам конунг, глупец!       Мью неодобрительно качает головой в сторону выкрикнувшего. Но проучить этого маленького бунтаря не помешало бы: — Ну как? А за злыдня-конунга пошел бы замуж?       Вокруг снова смеются, а маленькие уши Галфа вот-вот сгорят от стыда. Кивнув одному из скальдов, Мью отдает строгий приказ: — Отведите его к Майлду. Пусть накормит, — он переводит взгляд на омегу: — Завтра решу, как с тобой быть.