Стрекоза

— Господин, вам нехорошо?       Утред. Обеспокоенный тон его голоса. — Все в порядке, Утред. Я просто задумался.       Сегодняшний совет хирда, первый по возвращению Мью из южных земель, проходит необычайно тихо. Во времена правления его отца ярлы и отингиры не боялись вступать в перепалки между собой, а иногда прямо высказывали свое негодование конунгу. Но зная нрав Мью, все помалкивают. Даже позавчерашний дебошир Сверре лишь издалека намекает: — Скоро лето. А не заметим, так и зима настанет. Я начал торговаться о будущем урожае с бондами. Ничем другим в зиму мне не прокормить свою вотчину.       Мью понимает, куда он клонит. Дружина ждёт морского рейда на саксонские земли. Зимой на британских островах реки скуёт льдом, даже их маневренные корабли не смогут там передвигаться. — Сверре прав, господин, — тихо говорит Утред своему конунгу, — если не начнём готовиться к походу, тяжело будет пережить зиму.       Мью и сам знает, что этот рыжий бес прав. А ещё этот негодник никак не идёт из головы… Вот попадешься берсеркам, узнаешь, каково это пойти на потроха для их похлёбок. — Господин, — вновь конунг слышит голос Утреда, — с вами правда все в порядке? — У нашего господина есть думы поважнее походов! — со смехом, не сдержавшись, бросает Сверре, сплёвывая на пол.       В то же мгновение Мью вытаскивает из-за спины меч и обоюдоострым лезвием направляет в грудь вновь посмевшего дерзить ярла: — Ещё раз позволишь себе подобное — я тебе руки отрублю по локоть. А не уразумеешь — и голова с плеч полетит!       Сверре сейчас похож на дикую рысь перед прыжком, но атаковать ответно он, конечно, не может. — Закончим. Я приму решение о походе до следующего совета.       Тигнарманы и отингиры молча расходятся, но Мью успевает сообщить Утреду: — Собери пару-тройку альф понадежнее, только чтобы шуму лишнего не наделали. К вечеру прочешем лес. Поищем беглеца.       Утред кивает и оставляет Мью одного.       Если ты ещё жив.       Галфа он обнаруживает сам после часа блужданий по лесу. Уже смеркается, и омега кажется дремлющим под широкими свисающими ветвями ивы. Затаив дыхание, Мью крадётся к своей добыче, но маленький пушистый проказник и здесь сует свой беличий нос: на сей раз шишка, которую зверёк будто бы хранил в запасе, летит в плечо омеги, от чего тот пробуждается и, завидев альфу, в два счета оказывается на дереве. Так высоко, что даже мечом Мью не может достать до его ног.       Что ж. А он не глуп. Увидь он меня издалека, за этими ивовыми ветками его было бы не разглядеть. — И долго ты там сидеть собираешься?       Галф молчит, делая вид, что не слышит. — Стрекоза?       Омега не отзывается. — Хорошо. Ночь длинная. Я подожду.       Мью знает, что Утред с другими альфами сейчас на противоположной стороне леса. Он усаживается туда, где земля все ещё хранит тепло тела омеги… И его запах. — Ну всё. Довольно этого ребячества. Спускайся и вернёмся в чертог. — Ни за что! — раздается сверху. — Почему? — А зачем? Чтобы надо мной все смеялись?       Вот оно в чем дело. Мью настолько очерствел в последнее время, что забыл про слова отца: он такой ранимый. — Да брось. Все были мертвецки пьяны. Никто уже и не помнит этой выходки Сверре. — Ты же помнишь. — Я не был настолько пьян. — Мне все равно. Я не вернусь. — У тебя нет выбора. Не дожидайся, что я сам заберусь наверх и уж тогда, поверь, спуску не дам тебе. Ведь меня, в отличие от Сверре, остановить некому. — Так я тебе и дался! Поймай меня для начала. — Послушай, Стрекоза. Я помню про данное отцу обещание. Но не забывайся, кто перед тобой находится. Подобного неуважения к себе я терпеть не намерен. — Ты сказал, что я не трели. А раз так — я делаю, что хочу. — Да. Сказал. Но ни карлу, но отингиру, ни тигнарману не позволено так нахально вести себя со мной. Последний раз говорю: сам спускайся, или хуже будет. — И не подумаю! — Ну погоди у меня! — Мью уже присматривается, за какие ветки схватиться, как сзади раздаётся звериный рёв.       Медведь. Поборов первый страх, Мью старается оценить обстановку: сейчас весна, еды для медведей в виде молодых зайчат полно, он не станет нападать на меня… — Что стоишь там? Ноги от страха к земле приросли?! — слышит он тревожный голос с дерева. — Забирайся сюда, если жизнь дорога! — Медведь не станет нападать на меня весной. — Медведь, может, и не станет. А это — медведица! У нее медвежата рядом, уходи! — Тебе-то откуда знать?! — Какая разница? Скажу — все равно не поверишь.       Мью бы послушать брата, но трусливо бежать от опасности, да ещё и на глазах этого омеги, всё равно что расписаться в собственной несостоятельности. Вместо бегства он вытаскивает из-за спины меч, но держит его перед собой, выжидая, как поведет себя животное. — Ну и дурень, — вздыхают сверху, — убери оружие! Ты же только подстрекаешь её к нападению!       Дурень? Это он меня дурнем назвал?       Между тем, видя такую агрессию, медведица начинает громче реветь и вот-вот окажется рядом. Затаив дыхание, Мью готовится отразить атаку. Но в этот момент наверху что-то трещит, Мью только и успевает, что задрать голову и, рефлекторно выставив руки вперёд, поймать в свои объятия угодившего в них Галфа. Всё бы ничего, но медведица, испугавшись этой возни, расценивает ее по-своему: её лапа размашисто задевает плечо конунга, раздается дикий вопль Мью, — боль просто невыносимая, а забившийся в его руках Галф спрыгивает на землю, и, заглядывая медведице в глаза, будто и правда что-то говорит ей. Ещё немного и животное исчезает в кустах.       Если бы плечо не было перетянуто оленьей кожей и не прикрыто фалдоном, Мью мог бы уже остаться без руки. Он хорошо помнит из детства, как кому-то из дружинников отца медведь перебил кость одним ударом. Но даже с такой, в сущности, слабой защитой кровь заливает одежду и землю под ногами. Конунг опускается на колени, а Галф уже суёт ему в рот какие-то ягоды с ладони. — Ну же! Они боль притупят, ешь!       Мью наклоняет голову и хватает губами пару ягодок. — Тоже мне… Хозяин земель. Медведя от медведицы отличить не может.       Сквозь боль, Мью усмехается: — Лишь тот хозяин, кто кормит своего зверя с руки.       Галф, кажется, не понимает его слов, только отрывает низ своей рубахи и пытается заткнуть им вновь раненое плечо, на котором ещё не зажили следы от топора берсерка. — И как теперь быть?       Мью улыбается: видимо, ягоды и правда начинают действовать, уменьшая боль. — Что смеёшься? Пощекотала она тебя, да?       Боль-болью, но если не остановить кровь и не обработать рану — руки и правда можно лишиться. Неожиданно для обоих, Мью касается лбом плеча брата, шепча: — Не убегай больше. Не оставляй меня одного.       Галф хмурится, глотая озябшими губами стылый вечерний воздух, затем кличет свою белку, а дальше все происходит за пределами сознания Мью.