Стрекоза

Ворон, сидящий на ветке, никогда не боится, что она сломается, он доверяет собственным крыльям. (Немецкая пословица)

— Господин, не ходите туда… — В чём дело, Майлд. Галф захворал? — Нет… Я-то, сами знаете, не учую, а вот вы… Не надо вам там быть, господин.       Мью, конечно, догадывается, в чём дело: обычно спящий прямо за очагом Стрекоза, не признающий даже лежанок из укрытых холщовой тканью соломы, сегодня тихо поскуливает где-то в закутке Майлда. — Совсем худо ему? — Терпимо. Не тревожьтесь. К утру в порядке будет, только ещё два-три дня пусть альфам на глаза не попадается.       Мью кивает, чуть хмуря брови. Они и так почти неделю не виделись: с того неудавшегося выстрела Галф знатно был задет насмешками конунга. И пускай Мью и мысли не имел обидеть его, но ни омега, ни он сам так и не решились искать встречи.       А если зайти? Что будет-то? Мы же братья, в конце концов, если верить покойному отцу.       В кухонном проёме показывается довольное лицо Бьёрна. — Ну-ка выметайся отсюда! — всплескивает руками Майлд. — Тебя ещё тут не хватало! Иди-ка лучше, с дровами мне помоги, — он уже выталкивает с кухни обиженного недружественным приемом альфу.       Мью медлит, но всё же решается навестить омегу. Ещё не успев завернуть за угол, он рефлекторно закрывает нос и рот ладонью… Но, дав себе вдохнуть, не чувствует ничего особенного. Ничего такого, что описывают как волну дикого желания овладеть «своим» омегой, ничего такого, что могло бы заставить испытать сладкую тяжесть внизу живота.       Да и с чего бы? Даже если бы не были братьями… Кто сказал, что я должен что-то почувствовать?       В чертоге и длинных домах и раньше были омеги. И на такие дни у них всегда был припасен мешочек с каким-нибудь хитрым травяным сбором, что не давал местным альфам сойти с ума от фантастического запаха их течки. Наверняка, — размышлял про себя Мью, — такое дитя леса, как Галф, давно нашёл для себя нужное средство.       Брата он обнаруживает прислонившимся спиной к стене, с поджатыми к груди коленями, укрытыми старой шалью. Заметив его, Стрекоза упрямо поджимает губы и принимается играть со своим бельчонком, делая вид, что ему все равно на присутствие Мью рядом. — Даже не поприветствуешь меня? — сквозь хриплый кашель обращается к нему альфа. — Чем это у тебя таким едким пахнет?       Не глядя на него, Галф отвечает: — Нечего такому важному господину делать на кухне. Что до запаха — Майлд не жалуется. Вас я не ждал. — Какие церемонии… И не скажешь, что меньше месяца тому назад мне стрелой в сердце целился и серебром за свои услуги проводника брал.       Галф хмурится, наконец, переводя взгляд на Мью: — Если б в сердце целился — не промахнулся. Уж поверьте моему слову. Но сейчас вам и правда лучше уйти.       Вообще-то Мью забавляет, как этот омега всегда переходит на «вы», когда злится и обижается, словно бы этими церемониями хочет выстроить стену между ними. — Я задел тебя, да? Тогда, на стрельбище? — Нет. Просто не шутите о том, что никогда не будет правдой.       Всё-таки задел… — Хорошо. Ты как вообще? Может, надо что-нибудь… если болит? — Да не боль это! — визгливо огрызается Галф. — Просто… одним словом, что я вам это объяснять буду? И… вы что? Обо всех омегах в такие дни здесь справляетесь? — Нет, — не раздумывая, отвечает Мью. — Не обо всех. — М. Так мне оказали честь? — Можно и так сказать.       Галф хмыкает, не смягчая взгляда, а Мью улучает момент, чтобы разглядеть его таким… слабым и борющимся с собственной гордостью. Он привык, что альфы, вроде Сверре, частенько отпускают похотливые комментарии по поводу лица и тела какого-нибудь смазливого омеги. Но почему-то воспоминание именно про тот случай в медовом чертоге всегда так болезненно отзывается в его сердце. Именно из-за него хочется сжать зубы и представить, как он убивает пьяного насмешника, прежде чем тот посмел бы ещё хоть раз занести свое потное лапище для удара. Но вот что раздражало Мью больше, так это то, когда какой-нибудь альфа из его хирда показывал, что он беспокоится за Галфа, в то время как Мью был уверен, что тот заботится только о себе и своем члене, и ни о ком больше. — Скоро мы отправляемся на рейд. Редко берём с собой омег, но ты ведь особый случай, верно?       Поначалу лишь прислушивавшийся Галф, теперь держит ухо востро. Глаза и впрямь становятся похожими на стрекозиные: — Меня взять хотите?! — Хочу.       И вновь эта гордая обида: — Вас или ваш хирд развлекать? Нет уж… Я лучше за Майлдом пригляжу.       Мью смекает, что голыми руками этого омегу не возьмёшь: — Будь по-твоему. Неволить не стану.       Мью поправляет меч за спиной и уже направляется к выходу, как слышит: — Что? Даже не поуговариваешь?       Конунг усмехается, не произнося но слова. Потихоньку он начинает понимать, как следует вести себя с таким строптивым младшим братом.

˙·٠•●Ƹ̴Ӂ̴Ʒ●•٠·˙

      Никогда ещё Галф не был вблизи даже летом холодного моря. И никогда в жизни не стоял на палубе корабля, поначалу напомнившему ему о чудовищах из древних сказаний. Но хуже всего оказалось само путешествие. Не привыкший к качке, Норд-Осту и запаху морской соли, омега ежечасно выворачивал кишки. Мью только головой качал: из его хирда, конечно, нашлись те, кто посмеивался над несчастным ребенком, альфа и сам уже начал жалеть, что позвал его с собой… Но и как оставить его «без должного присмотра» — тоже не знал. И сколько бы ни убеждал себя Мью, что все дело в данном отцу слове… это был самообман. Осознанно или нет, но он желал заботиться о брате.       Видя мучения Галфа, Мью хотел было увести его под палубу, но там дышится ещё тяжелее. — Иди сюда, — решительно говорит он глубоким голосом, отводя Галфа в пустой угол, подальше от шума. Он садится, но Галф медлит, прежде чем его притягивают к себе так, чтобы спина была прижата к груди Мью. Последний заворачивает его в собственный фалдон, который дарит чувство согретости, но оно кажется ничтожным по сравнению с ощущением тепла, которое исходит от тела альфы. — В-все… — челюсти омеги всё ещё сводит от холода, — в-се см-мееют-тся над-до м-мной. — Не слушай их, — словно приказывает Мью, а, быть может, успокаивает, прежде чем плотнее закутать брата в меха, — я же с тобой.       Пожалуй, впервые Галф подчиняется без привычных возражений. Вместо этого он сосредотачивается на мерном биении сердца Мью под своим ухом и звуке, с которым корабль врезается в воду, продвигаясь дальше в своем плавании, оставляя далеко позади родные берега.