Стрекоза

— Майлд!       С разбегу Галф бросается обнимать смущённого такой радостной непосредственностью альфу. — Вырос-то как! Скоро с нашего господина ростом станешь! — Майлд обнимает омегу в ответ. — А Бьорн где? На кухне тебе помогает? — Ага… — ещё больше смущается Майлд.       За стол Стрекозу пускают только после того, как он хорошенько помылся, причесался и надел всё чистое. — Меня англы похитили, а конунг меня спас, — гордо хвастается Галф, за обе щеки уплетая вкусное жаркое. — Один белокурый англ за нами увязался. Не жилось ему там. Теперь не знают, что с ним делать. Но я сразу сказал: на кухне мы не уживёмся. Пусть тогда меня отсюда убирают.       Альфа лишь молча кивает, чуть косясь в сторону.

***

— Я в лес пойду. Ты обещал отпустить. — Вообще-то, я тебе ничего не обещал.       Через пару дней Мью сам навещает его. В чертоге намечается празднование по случаю относительно удачного рейда. Надо проверить, в достатке ли вина и еды для хирда. — Я же сказал, что вернусь. Что тебе меня отпустить сто́ит? — Ничего. Но я пойду с тобой. — Зачем? Всю жизнь теперь караулить меня станешь? — А что там такого секретного у тебя в лесу? Тайник какой-то? — Нет! — сердито бросает Галф, обиженный таким недоверием. — Трава! — Что за трава? — Надо.       Мью поджимает губы: — Ну, раз надо, вместе и поищем, — и не давая брату шанса возразить, направляется к выходу, бросая через плечо: — Через час жду тебя у ворот.       Всю дорогу до самой лесной опушки Стрекоза молча гладит сидящего на плече Азара, пока Мью идёт сбоку, не зная, как начать разговор, который обдумывал всю ночь. Он ещё тогда, когда увидел безжизненные глаза Стрекозы в той земляной яме, понял, что всю оставшуюся жизнь будет защищать его, что отныне потерять Галфа — это как лишиться руки или ноги. Галф может быть отчаянно-дерзким, непокорным, но он шустрый, смекалистый, умеет пользоваться дарами природы и, похоже, находить общий язык с животными.       А ещё есть у него такая особенная улыбка… И глаза, что смотрят в самое сердце.       Но самое главное, Галф — его брат, его родная кровь. И он имеет право знать об этом. И знать, что всегда может рассчитывать на его защиту.       И пока Мью размышляет о том, как начнет этот разговор, Галф незаметно скрывается между густых зарослей. — Ну погоди у меня!       Лес позади Мью взрывается шумом, на который он молниеносно оборачивается. Галф, довольный своей находкой, ломится сквозь кусты, руки его покрыты царапинами, но лицо сияет от счастья. Он протягивает руки. Мью видит вспышку темного цвета. Боги, неужели у него идет кровь? Зверь напал? Но почему он так улыбается? — Черника! — гордо и радостно объявляет Галф, и улыбка ещё ярче озаряет его лицо. — Все руки исполосовал, но зато раздобыл для нас настоящее лесное угощение!       Мью, словно околдованный, смотрит на две ладони, что подносят к его губам щедрое черничное лукошко. — Чего уставился-то? Ешь!       Наклоняется и в несколько заходов жадно глотает с рук брата горсть спелых сочных ягод. — Эй, мне-то оставь! — звонко восклицает Галф.       Конунг краснеет, будто сам шестнадцати лет от роду, и виновато поглядывая на мятые, истекающие соком остатки ягод, прикусывает верхнюю губу: — Не рассчитал… Прости.       Галф смеётся, тряхнув черными локонами: — Да я же шучу! Думаешь, сам сперва не наелся вдоволь? Гляди!       Омега разевает рот, а язык его чернично-синий, так что Мью не сомневается: вдоволь.       Накидка Мью на траве. Голова его лежит на острых коленях. А руки Галфа разбирают его распущенные волосы. Так мягко и неторопливо, прядь за прядью. Альфе хочется одного: закрыть глаза и вечно чувствовать прикосновения этих ласковых пальчиков. — Чему ты улыбаешься?       Лицо омеги и правда озарено улыбкой: — У тебя губы в чернике.       Мью тянется кончиком указательного пальца вверх и обводит им припухшую сизо-алую кайму: — У тебя тоже.       А руки Галфа все расчёсывают и расчёсывают его серебром отливающие в лучах северного солнца локоны. Затем Мью замечает, что Галф словно бы ловит воздух и вновь возвращается к его голове. — Что ты делаешь, Галф? — Заплетаю ветер на твоих волосах. — Зачем? — Чтобы его запах и по возвращении в чертог был на них.       Вот он. Самый подходящий момент. И Мью бы взять и поведать ему их общую тайну. Но вместо исповеди губы альфы, резко оказавшегося сидящим рядом с Галфом, невпопад шепчут: — Я рад, что ты здесь… Со мной. Иногда представлю себе, что не успел бы… что англы могли бы сделать с тобой… И все в груди будто ремнями стягивает.       Глаза с поволокой. И тут же вспыхивают огнём. Словно пламя зимних йольских костров: — Но ты же успел, — ладонь Галфа на краткий миг прижимается к мокрой щеке.       И этого достаточно. Достаточно, чтобы забыть, кто они друг другу. Это всё где-то там, в стенах шумного чертоге. А здесь, посреди лесной поляны, нет этих стен. И нет никаких преград.       Не чувствуя, что стоит остановиться, не предугадывая возможного сопротивления, Мью опускает ладонь на плечо омеги, а второй кончиками пальцев проводит по его виску и щеке. Галф, не отпуская его взгляда, чуть размыкает губы. Губы, которые вот-вот накроют другие — с привкусом ягодной сладости и запахом севера. Так заботливо рассчесанная им серебристая прядь упадет на щёку. И ладонь Мью на затылке, будто придерживает, чтоб не сбежал. И сам Галф, как к солнцу, тянется к этим черничного цвета губам. — Мью…       Тихо и беззащитно. И кажется, будто впервые он слышит таким своё имя. Какая-то глупая нежность в сердце. И страшно и дико, и щекочущей волной вдоль бедра. — Ай!..       Ощутив глухую боль в затылке, Мью оборачивается: на земле лежит брошенная в него несозревшая шишка. А бельчонок уже смело восседает на плече омеги: — Азар! — Галф смеется, запрокинув раскрасневшееся лицо, резво вскочив на ноги. — Кто последний до чертога — тот уродливый дверг!       Мью с досадой и снисходительной улыбкой смотрит вслед сверкающим пяткам: — Вот два маленьких негодника… Сто́ите друг друга.       Время — заполночь. Но конунг не спит. Сидит на коленях возле мирно спящего Галфа. Едва осязаемо, почти в воздухе, гладит его по волосам. Взгляд падает на пахнущий травами мешочек у изголовья.       Приготовил на утро, — смекает альфа. А затем осторожно вытаскивает и уносит с собой.       Прости, но я должен знать наверняка.