Стрекоза

      Сердце, скованное льдами собственного тщеславия. Мью хорошо ощущает его тяжесть. Ещё больше десятка дней гореть Йольским кострам. Но ни одному из них не дано его согреть. Застывшее сердце — всё равно, что мертвое. Его хирд спит хмельным сном. Тигнарманы и отингиры, приглашенные на празднование, давно легли со своими мужьями-омегами. Один лишь конунг не находит себе ночного покоя, бродя по снегу, тонким саваном застилающим стылую твердь земли.       Крепки ли его объятия, Галф, когда он путает тебя своими руками и ногами? Ласков ли он с тобой, горяч, когда вы делите с ним ложе?       Мью знает, что сам так решил. И жалеть ему не о чем. Одна сиротливая мысль скрашивает сумрак внутри: рядом с Утредом Галф под защитой. В том числе, и от него самого.       Суровый декабрьский ветер треплет его лоснящиеся в звёздном сиянии волосы, щиплет до мурашек кожу, забирается в самые чёрные закоулки отвернувшей свой лик от солнца души. Толстый мех его фалдона по-прежнему хранит лесной аромат ночи подобных локонов, которые сейчас целуют теплые губы другого альфы. И никогда уже Мью не смыть со своей ладони юной нежности, что так доверчиво льнула к ней щекой.       Конунг вглядывается в ледяную небесную стынь. Старое солнце потонуло в черном омуте несбывшегося. Но ярый свет вернётся с новым солнцем. Оно возродится и воцарится над тьмой долгой зимней ночи, самой долгой и самой темной в году. И радость от этого возрождения, свет новой жизни еще яснее воссияют сквозь темноту. Но хватит ли его, чтобы вернуть Мью к жизни? — Зачем грустить, господин? Сейчас идут ночи Йоля.       Он даже не замечает, как оказывается не один под лунным полукругом и мерцанием звёзд. — Пускай проходят побыстрее.       Оборачивается. Как будто по голосу не понял, кто решил завести с ним ночную беседу. — Не страшитесь, что О́дин вас услышит? Как бы беды не накликали. — Хуже, чем уже есть в моей жизни, вряд ли можно накликать бед на меня, Стрекоза.       И если так воспевает тебя в стихах и песнях наш скальд Бьорн, то почему приносишь одни лишь страдания?.. Не лучше ли пребывать в вечном одиночестве, чем бояться, что всё закончится так печально? — Что с тобой, Мью?       Стоит перед ним. Повзрослел. сейчас ему семнадцать, но дело не в годах. Аккуратно забранные к затылку волосы открывают вид на точёные скулы. Всё те же огромные глаза. И даже под слоями теплых рубах и накидки угадывается талия, что стала ещё стройнее.       Мью делает пару шагов навстречу. Галф пятится назад. — Нет, не смотри на меня диким взглядом, Стрекоза. Я и пальцем тебя не трону… Но черный яд этого наваждения отравил мне сердце. И я не знаю, кого мне проклинать за него. Я сам себе ненавистен, Галф… Так что — не трудись меня ненавидеть. — Зачем ты так говоришь… Я тебя совсем другим знаю. И сейчас ты другой. Ты столько наговорил… Я толком и разобрать всего не смогу разом. Что до меня, я не ненавижу тебя. Сначала не мог ни понять, ни принять. Всё твердил себе, какой же ты трус. А потом — понял: мне и правда долго здесь нельзя было оставаться без мужа. Кто я? Всего лишь приблудный омега, оказавшийся в чертоге конунга из милости. Утред же… Утред добр ко мне. И ничего не ждёт, кроме уважения и преданности. Их я ему дам. А в остальном… — Он стал тебе настоящим мужем?       От Мью не скроешь, как омега вспыхивает ушками. Взяв себя в руки, он гордо вскидывает подбородок: — Стал.       Мью усмехается, но не решается возражать. Галф понимает: ему одного вдоха вблизи достаточно, чтобы почуять другого альфу.       Прижать бы твою голову к сердцу, которое так жаждет простого счастья и безмятежности. Но увы, Галф…       В наступившей тишине Мью решает, что разговор их окончен, но омега вдруг выговаривает тихим голосом: — Я знаю одно, Мью: ты очень сильный, раз можешь признать тьму внутри себя. — Есть ли в этом мире хоть одно сердце, свет которого победит её, Стрекоза? — Нет тьмы страшнее уныния, Мью. — Дано ли мне спастись от него, Стрекоза?       Галф молчит, начиная поёживаться от холода под своими одеждами. — Возвращайся к мужу. Не пристало тебе стоять здесь в столь поздний час наедине с другим альфой. — Что тебя гложет, Мью?       Вот она! Возможность открыть Галфу тайну, тонкой, но прочной нитью связавшую их навеки. Но вместо того, чтобы облегчить свою душу, Мью выбирает другое признание: — А если я скажу тебе, что хочу, — дышит часто и тяжело, — положить голову тебе на плечо; хочу своей щекой прильнуть к твоей и не чувствовать ничего, кроме твоего запаха — запаха дикого леса; хочу впиться в тебя зубами там, где заканчивается раскрыл ключиц; хочу ранить так же, как ты ранил меня. В первый же миг, что увидел тебя, ты целился мне в сердце. Его ты и поразил. Будь уверен, Галф, ты меткий стрелок. — Отчего же другому меня отдал? — Ты ведь ничего не знаешь! — Потому что ты ничего не говоришь мне!       Оба переходят на крик, остриём меча разрубающий морозный воздух. Оба не могут им надышаться сегодня. Первым собирается с духом Галф: — Сколько раз, что были наедине, видел в твоих глазах одну и ту же печаль. Но так и не сумел разгадать, что за ней кроется. — Если скажу, — горестно роняет конунг, — возненавидишь наверняка. За все мои помыслы. За то, что посмел думать о тебе, как о своём… даже отдав другому. — Нравится мучить меня?!..       Нет больше гордого повзрослевшего мужа благородного ярла. Снова перед ним прежний Галф — такой отчаянно-юный, уязвимый, совсем не умеющий скрывать то, что творится в его чистой и светлой душе. — Не тебя одного. Я всех троих наказал! И гореть мне за это в огне Хельхейма! Всю оставшуюся жизнь и грядущую после вечность! — Нет, Мью. Себя одного ты наказал. Что до нас с Утредом… Верю: мы ещё будем счастливы. Во всяком случае, рядом с друг с другом мы обретаем покой. И не чувствуем ни боли, ни обиды на жизнь. Раз так распорядились судьба, и неважно, с чьей тяжёлой руки, пусть так оно и будет. — Не верю, что так безропотно подчинишься ей. — Утред как-то сказал мне: «Судьба правит всем». И он прав, Мью. Когда-нибудь и ты это поймёшь. — Возможно.       Опустив взгляд, Мью отвязывает от пояса маленький кожаный мешочек и протягивает его Галфу: — На Йоль принято обмениваться дарами. Прими мой.       Галф качает головой: — Мне нечего дать взамен. — Возьми… Слово даю: ни о чем не попрошу больше. И мешать вам с Утредом не стану.       Галф неуверенно пожимает плечами: — Что там? — Открой.       Разомкнув ладонь, Галф принимает подарок: — Это… — омега с любопытством разглядывает серебряный медальон. — Это Трефот. Оберег. Пусть он защитит тебя и придаст сил, наделит мудростью и убережёт от дурного глаза.       Галф тихо благодарит его, а затем оставляет в одиночестве.       И если Мью думает, что уносяшийся от него прочь омега так и не понял его признания и не услышал, как безысходность оставляет мигом замерзающие следы на щеках несокрушимого конунга, то он ошибается. Галф услышал больше, чем он сказал, и сам сказал больше, чем Мью услышал.