Стрекоза

Каждый выбирает по себе слово для любви и для молитвы. Шпагу для дуэли, меч для битвы каждый выбирает по себе. Каждый выбирает по себе. Щит и латы. Посох и заплаты. Мера окончательной расплаты. Каждый выбирает по себе. Юрий Левитанский

      Месяц. Два. Ничего меняется, лишь тщетно уходит время. Если бы Мью попал в плен к англам и кто-то бил его по голове снова и снова, он мог бы стиснуть зубы и вынести эту боль. Если бы его безжалостно хлестали по спине, он мог бы, по крайней мере, выругаться. На непонятном врагам языке. Но безжалостная агония, сжигающая его изнутри, все давит и давит ему сердце, выжимая остатки живого. Желание запретного, осознание собственной ничтожности перед лицом реальности едким дымом заволакивает рассудок. Не помогают ночи, проведенные с на всё готовыми омегами; не радует мысль о новом летнем рейде.       Одна лишь болезненная мука. От невозможности смириться с Судьбой или противостоять ей.       Никто меня не спасет от этой темноты, Галф. — Господин, — в дверном проёме появляется миловидный омега.       Все вы здесь одинаковые. — Что тебе? — Ваш ужин, — перед Мью ставят серебряный поднос, — Майлд велел принести вам.       Омега услужливо наливает конунгу вина.       Мью от скуки наблюдает за ним. Это странно и отчасти пугает, но юнец чем-то напоминает ему того, кто четырьмя клеймами выжжен на сердце. Только нет того лесного аромата. Вдохнешь — и словно росой поутру умылся. А здесь — по-медовому приторно и тягуче. — Кто ты? — Сигурд, Господин. — Давно ты в чертоге? — Ещё до Йоля служить вам начал. — Вот как? И откуда ты, Сигурд?       Омега краснеет. Мью не особо удивлен подобной реакцией. В конце концов, не каждый день слуге-омеге с глазу на глаз с конунгом выпадает разговаривать.       Только ты, Стрекоза, мог позволить себе то, на что не каждый из моих ярлов решится. — Отвечай. Откуда ты? — Меня ярл Утред прислал на кухне прислуживать. Вместо того омеги, что стал ему мужем.       Что это, Утред? Насмешка? Я тебе мужа — ты мне взамен слугу? Да ещё и выбрал того, кто на Галфа лицом похож.       Мью не понимает, почему его это злит. А ещё не понимает, почему Сигурд вдруг так занервничал. Глаза мечутся, а затем вспыхивают блеском, когда он слышит: — Завтра ночью придёшь ко мне.       Омега улыбается, склоняя голову: — Слушаюсь, господин.       Ещё засветло Мью отправляется в лес. Холодная северная весна хранит в лесу снег, что белую пыль с небесного верстака. Оказавшись на той самой поляне, где днём позднего лета его голова мирно лежала на коленях Галфа, конунг вынимает из-за спины меч, расстилает фалдон и ложится навзничь, убирая руки за голову. И думает, думает, думает. Перебирает в памяти каждое мгновение, от первой роковой встречи в лесу до того самого, когда Стрекоза заплетал ветер на его волосах.       Жертва бессмысленна, если не приносится осознанно, Галф. И я знал, что делаю… Куда только свое глупое сердце девать? Как заставить его не выбивать дробь каждый раз, что думаю о тебе? А думаю я постоянно. Укладываю в свою постель чужих, совершаю ошибку за ошибкой, и ничего не могу с собой поделать: ни ты, ни образ твой не прекращаете терзать меня. И конца и края нет этой пытке.       Глубинная привязанность, притягивающая его к Галфу, смешивается, борется и сплетается с его гордостью.       Я не могу без тебя, Галф. Но я обязан себя превозмочь. Потому что лучше знать, что ты меня ненавидишь, уверенный в моих трусости и предательстве, чем чувствовать твое презрение за мою постыдную тягу к тому, в чьих жилах течёт моя кровь.

***

— Как долго ты носишь с собой этот крест? — Распятие, — уточняет Утред, — давно, Галф. Почти три года как. — Выходит, в прошлое лето ты… убивал своих? — Приняв веру христианскую, я не перестал быть даном. А среди англов, пусть они и строят церкви, и совершают обряды, немало подлецов. Один лишь олдермэн Нортумбрии чего стоит.       Они гуляют по окрестностям. Галф не знает, как снова начать тот самый разговор и убедить Утреда остаться с ним в эти ночи. Так что, то ли от нечего делать, то ли из любопытства расспрашивает о тайне. — Ну да, — озорные искорки мелькают в глазах Стрекозы, — зато сын у него тебе по сердцу пришелся. — Галф, — Утред берет его за руку, — он лишь на краткий миг взволновал моё сердце. — А если бы конунг не заставил тебя взять меня в мужья? Ты был бы с ним? Ведь это же лучше для тебя, да? Вы одной веры. — Он и не заставил, Галф. Попросил прислушаться. Это не было приказом. Так что, — альфа притягивает к себе мужа и целует в край волос у лба, — я сам сделал свой выбор. Потому что каждый выбирает по себе, Галф. И ты, и моя вера, и ещё кое-что… Все это мой выбор, Галф. Судьба позволила мне сделать его. И да поможет мне Бог не свернуть с намеченного пути. — Ещё кое-что? Ты о чём это? — Галф. — Не доверяешь мне? — Лишь хочу уберечь. Я и сам пока в сомнениях. Зачем заражать ими твою душу? — Ладно… Только знаешь, устал я тоже, что все вокруг молчат и недоговаривают, а стою и как дурачок глазами хлопаю, — Галф хмурится, мысленно одергивая себя: это он вспомнил тот разговор в ночь Йоля.       Утред, словно бы понимая его, не считает нужным развивать этот разговор. Галф и сам переводит его, возвращаясь к своему первому вопросу: — Но ведь ты как-то пришел к тому, чтобы верить в одного Бога?       Утред кивает: — Четыре лета тому назад возвращались с рейда не только с золотом и серебром, но и с живой добычей. Омеги разошлись по рукам тигнарманов и отингиров, кому для работы в хозяйстве и на земле, кому для ночной услады. Альф сделали рабами для новых вёсельных драккаров. Среди них был один, совсем щуплый, думали: не дотянет до берега — сбросим в море. Мне стало жаль его, попросил у старого конунга позволения забрать бедолагу к себе. Олаф много рассказывал о Христе. Не так, как это делают те, кто служит в английских храмах… А по-простому. Так, как сам понимал. — Где же он сейчас? Умер? — Нет. Недалеко отсюда есть христианская обитель. Это он её основал. Он меня и крестил в ней. — «Крестил»? Это как? Это для того, чтобы стать Христианином? — Это потому что стал Христианом вот здесь, — Утред прикладывает ладонь омеги к своему сердцу.

***

— Я пришел, Господин, и готов исполнить любые ваши желания.       Сигурд румян и свеж, как только что вытащенный из печи хлеб. И так же сладок ароматом. Мью смотрит на эту медовость. Затем кивает в сторону постели. Но едва омега делает к ней шаг, как его останавливают: — Не надо ничего. Оставь меня. — Но Господин… — Я же сказал: оставь меня.       Понимая, что «разочаровал» омегу, надеявшегося на ночь с господином и вытекающую из неё благосклонность в будущем, Мью отвязывает от пояса кожаный мешочек и, выудив оттуда пару серебряных монет, бросает их Сигурду. — Забирай и уходи. — Мне ничего не нужно, Господин. Только доставить вам удовольствие.       Смотри, каков! — Забыл, перед кем стоишь? Пойди вон.       Для верности Мью отворачивается, совсем не ожидая, что левая рука Сигурда окажется на его груди, юрко проникая ею под ворот лейне.       Мью накрывает её своей ладонью и, — негодник забыл, что такое слух альфы?! — до ушей конунга доносится звук железа, скользящего по грубой ткани рубахи омеги. Реакция Мью мгновенна. Быстро перехватив тонкое правое запястье, слыша, как нож громко ударяется об пол, он грубо заламывает обе руки Сигурда и, навалившись всем своим телом, прижимает едва дышащего омегу с стене. Последний прекрасно понимает, что его ждёт за содеянное. Пусть даже он не добился своей цели. — Кто тебя надоумил на такое?!       Лицо омеги заливают слёзы, он в отчаянии кусает губы. — Говори, паршивец маленький! Говори, если хочешь лёгкой смерти! А не то я с тебя кожу живьём сдеру!       От страха и неминуемоего исхода омега тихо шевелит губами: — Тот, кто прислал меня сюда… ярл Утред.       Ярость оглушает Мью. Кровь закипает.       Как же так, Утред?! Я тебе самое дорогое доверил… А ты со мной как? За что?! Мало показалось, что я подарил тебе того, кто носит с собой моё сердце, так ты сам властвовать захотел?!..       Едва стихают первые мгновения гнева, как Мью начинает сомневаться в правдивости слов этого омеги.       Нет… Утред… Это же мой Утред, моя правая рука. Неужели я посмел бы отдать Галфа другому… Так почему же сейчас я верю, быть может, гнусной клевете? — Пощадите, Господин… — продолжает рыдать Сигурд, — ярл сказал: если не соглашусь, всю семью мою вырежет… А у меня ещё пятеро братьев…       Мью кричит альф, что охраняют чертог. Велит спустить преступника в земляную темницу и призвать ярлов с их земель на Совет Хирда. Всех, кроме Утреда.

***

      Сегодня Галф особенно тщательно моется. Долго расчёсывает свои вьющиеся на концах локоны. Надевает самую светлую и красивую лейне. Сердце его трепещет в ожидании того, что вот-вот должно случиться.       А затем, вопреки первому волнению, — восторг, радость и такое умиротворение в груди, словно крылья за спиной разом выросли и приблизили к небесному раю. И улыбающееся лицо Утреда. И нет счастливее их обоих на всем белом свете.       Знать бы им тогда, что вновь ослеплённый чужими наветами конунг уже отдает приказ выдвигаться в сторону земли ярла Утреда. Ярл Сверре, ярл Гу́став и ярл Родерик. Последние ведут за собой две отряда вооруженных альф. Их земли ближе всего к чертогу конунга. Остальные бы просто не успели к началу похода.       Тебе придется держать ответ за всё, Утред.