Стрекоза

      Галф расправляет руки, что крылья. Галфу радостно и дышится так легко. Отныне, что бы ни случилось, у них с Утредом особая связь. Подарок Мью лежит на его ладони. А на груди висит маленький крестик.       День полон света, поздняя северная весна дарит долгожданные лучи тепла. И как гром среди ясного неба голоса слуг, что возвещают о прибытии конунга в окружении ярлов и двух отрядов дружины. — Что же вы, Господин, даже не предупредили? — ничего не подозревающий Утред с тревожной улыбкой встречает гостей во дворе перед длинным домом.       Не слезая с коня, Мью смеряет его строгим взглядом: — Меня ты тоже не предупредил, когда отправлял в мою постель ту маленькую змею. — Я не понимаю вас, Господин… О ком вы говорите? — Не притворяйся, Утред. Не лги мне, не изворачивайся. Тот омега, Сигурд, ясно назвал твое имя, как приславшего его с целью расправы надо мной. Так неужели ты думал, что слабый омега сумеет нанести мне смертельный удар? На что ты рассчитывал?       Чем дольше Мью говорит, тем больше его самого одолевают сомнения. А ведь и правда… Изменник, что хотел бы убить его, наверняка возложил бы эту подлую миссию не на того, кто заведомо слабее могущественного конунга. Но гнев все ещё плотно застит разум. — Я бы никогда не посмел предать вас, Господин, — между тем отвечает Утред, прямо и твердо глядя своему конунгу в глаза. — А того, кто это сделал, первым бы наказал. — Кому теперь ты служишь, Утред? Королям Британских земель? — Как служил вам, так и служу. Ничего не изменилось.       В ушах звенят недавние наветы:       «Видели много раз его в христианской обители, там всем заправляет его бывший раб», «дал свободу врагу и сам стал врагом», «забыл наказы предков, наших богов, и сам стал рабом их Бога».       Мью оказывается на земле, прямо возле гордо ждущего своей судьбы Утреда, а затем разрывает одежду на груди ярла: — А это что?! Ему теперь поклоняешься? Дары на алтарь в его храм носишь, вместо наших… — Моя вера в единого Бога не мешает мне хранить воинскую верность моему конунгу. — Конечно. Она настолько не мешает тебе, что ты подло послал ко мне убийцу! Ты что, правда рассчитывал, будто я с омегой не справляюсь?  — Я никого не посылал к вам. — Что вы с ним мешкаетесь, Господин? — звучит надменный голос Родерика, который глазами встречается с одобрением во взгляде ярла Густава, — прикончим его, и дело с концом! — За измену нашим богам и мне ты будешь казнён, Утред, сын Утреда. И тебя, подлого преступника, никогда не вознесут в Вальхаллу.       Стрела пролетает мимо уха Мью, впиваясь в столб ворот; рядом с Утредом появляется самый смелый и отчаянный омега на свете. — Тогда вам придется казнить и меня, Господин, — Галф берет Утреда за руку, а другой достает из-за груди маленький деревянный крестик на простом жгуте.       Мью настолько ошеломлён, что не понимает, к чему прислушаться в своей голове.       Густав недовольно обращается к альфе: — Что же вы медлите, господин? — А зачем нам конунг, который не может сам принять решение? — подхватывает Родерик. — Верно я говорю, — альфа переводит взгляд на доселе молча наблюдавшего за происходящим рыжеволосого ярла, — Сверре?       Тот спускается с коня и, на ходу вытаскивая из-за спины меч, направляется к начинающему всё осознавать конунгу.       Но не для того, чтобы нанести предательский удар. А для того, чтобы закрыть его своей широкой спиной, выставив меч перед собой.       Понимая, какую роковую совершил ошибку, поверив не тем, Мью смотрит на ярлов, что уже подают знак своим альфам: — Неужели вы пойдете на подобную подлость? Чего вы хотите? Власти? Сразитесь за нее в честном бою, а не десятками против двоих! — Троих, Господин мой, — Утред с мечом встаёт по другую сторону конунга. — Я с вами! — Галф поправляет поправляет колчан.       Утред качает головой: — Нет, Галф, беги в дом, уведи всех омег к Олафу, той тропой, что ходили на твоё крещение, он знает, как помочь вам! — Я не уйду! — Галф порывисто обнимает его, не замечая, с какой тоской смотрит на него Мью. — Галф, — Утред целует его в лоб и, крепко обняв на прощание, легонько толкает от себя, — делай, что говорю! Иначе только время сейчас теряем, а оно не нашей стороне. Помни: судьба правит всем, если суждено — мы ещё увидимся с тоб…       Договорить ему не позволяет рёв несущихся на них альф. Их ярлы по-прежнему сидят верхом. — Беги! — всё, что успевает ему крикнуть Утред. — Что ж! — Восклицает конунг. — Слава или Вальхалла!       Свист и лязг железа, мечи выписывают в воздухе знакомые дуги, Галф прицеливается и выпускает несколько смертоносных стрел, все время ища глазами двоих самых дорогих его сердцу альф. Оба забрызганы кровью, но живы.       Силы совсем не равны. Мью понимает, что это последние минуты их жизни. А он ведь так и не успел сказать Галфу самого главного.       Что с ним станет? Какая участь ждёт бедного мужа опального ярла, если эти двое изменников придут к власти? Как они поделят её между собой?       Мью уверен: они объединились с целью свергнуть его, дальше борьба за трон конунга продолжится.       Со стороны леса слышится шум: навстречу бою спешит ещё один отряд. Сверре жестом командует «в атаку!» — Как чувствовал, что эти двое что-то замышляют, — рычит разъяренный битвой и запахом крови ярл, — отправил гонца собрать моих альф, чтобы те прибыли другим путем.       Глаза Мью оживают надеждой. Даже так они не превосходят противников численностью, но и то легче.       Слышится визг. Мью оглядывается: Утред в самой гуще бойни, Сверре пытается выманить спрятавшегося за спинами своей дружины Родерика, а подлец Густав, перекинув омегу через коня, пришпоривает животное, чтобы тот скакал к лесу. Мью догадывается: этот маневр призван завести его в ловушку. Но делать нечего: он не может оставить Стрекозу в беде.       Мью настигает их, когда Густав, приставив лезвие клинка к горлу омеги, крепко держит Галфа, прижав его к своей груди: — Какого славного мужа ты выбрал для Утреда, — Густав принюхивается своим грязным носом к чистой и нежной коже, — жаль только, он так и стал им ему. Что, конунг? Отдал приказ беречь его для себя? — на последних словах ярл издает мерзкий рык. — Он здесь при чем? Или ты в бою только с омегами тягаться силен? — Сложи к моим ногам меч и сам склонись. Быть может, пощажу твоё сокровище. — Не верь ему, Мью! — Галф дёргается, но разве силы равны? — Он всё равно убьёт меня! Уходи! Там в лесу ещё трое его мерзавцев!       Густав молчит, ожидая реакции другого альфы. Это настоящая западня, но на кону жизнь Галфа и его собственная. Взглянув на небо, Мью будто силится увидеть там силуэт могучего старца на восьминогом коне, но ничего кроме тяжелых облаков не проплывает над его головой. Вытаскивая меч, конунг взвешивает его в руках: — Дерись. Один на один со мной дерись. Убьешь меня — трон конунга твой. — Нет, конунг, — смеётся ярл, — убить тебя в бою, чтобы девы-валькирии забрали прямиком в Вальхаллу? Слишком почётно для такого, как ты. Так что — бросай меч. И всё оружие, что за поясом и в сапоге. Ну?       Лезвие сильнее прижимается к горлу омеги, не щадя, так что вскоре на нем показываются первые алые капли. Галф скрипит зубами. Мью не сомневается: ему очень больно, но омега сдерживается, чтобы в порыве жалости и гнева конунг не наломал дров. Недолго думая, он отправляет меч на землю. Там же оказываются два клинка. — Пусть Галф уйдет. У нас с тобой свои счёты. И его они не касаются. — Как бы не так.       В считанные мгновения Мью окружают трое крепких альф. Они скручивают альфе руке, но тот, наплевав на боль, кричит ярлу: — Меня ты получил! Теперь отпусти его!       Густав, вроде как, ослабляет хватку, но лишь для того, чтобы повалить Галфа на землю: — Смотри, конунг, смотри, — рычит ярл, — и не отводи взгляда: сейчас я оприходую твоё сокровище!       Мью предпринимает попытку вырваться, но прикладом меча ему перебивают руку, которая хрустит в плече. Удары сыплются в живот и по бокам. Дикая боль пронзает всё, от макушки до пят, но видеть Галфа, отчаянно отбивающегося под натиском беспринципного альфы и быть не в состоянии помочь ему — гораздо больнее. Омега вопит, барахтается на земле, но Густав наваливается, тяжестью своего тела заставляя бедра Галфа раздвинуться. У него почти не осталось сил на сопротивление. Ему стыдно, больно и страшно.       Треск веток и рычание. Рёв и фырканье.       Берсерки?       Мью был бы рад и им. По крайней мере, их появление заставило бы всех подлецов переключиться на этих дикарей.       Но это не воители в звериных шкурах. Это самые настоящие звери. Медведи. Двое. И оба движутся на них.       Омега моментально забыт Густавом. Мью, брошенный на землю, наблюдает, как глупые альфы, схватившись за мечи, пытаются напугать могучих зверей. Ярл, заметив, что конунг пробует подняться на ноги, бросается на него с мечом. Мью безоружен, с перебитой рукой и ослабшим от недавнего боя и свежих ударов троих альф телом. Едва он, корчась, оказывается на ногах, собираясь двинуться к всё ещё сидящему на земле Галфу, как снова оказывается там сам. Придавив его собой, ярл заносит над ним клинок и вонзает его под ключицей, пригвождая конунга к земле, другой рукой принимаясь душить Мью. Тот хрипит, откашливаясь кровью. Он вот-вот потеряет сознание. Только мысль о том, что где-то там Галф всё ещё не в безопасности, не даёт ему провалиться в забытье. На руки рассчитывать бесполезно, так что он рывком обхватывает Густава ногами и меняется с ним положением, крича оттого, с какой болью железо покидает его тело, по живому ещё сильнее кромсая кожу и мясо. Головой ударив руку ярла, Мью заставляет выпасть клинок на землю. А затем, пока подлец не опомнился, впивается зубами ему в глотку, пока у того не начинает клокотать в ней слюна вперемешку с кровью. Сонная артерия ярла не выдерживает отчаянной жестокости конунга.       Густав мёртв. Мью опрокидывается на спину, попутно сплёвывая на молодую траву то, что осталось на его зубах и губах. Где-то неподалеку два других зверя разрывают погибающего мучительной смертью альфу, в то время как двое его товарищей успевают удрать.       Мью смутно видит над собой милое встревоженное личико. Голова конунга оказывается на острых коленях. Медведи, покончив с первой жертвой, направляются к ним, но омега, развернувшись, что-то шевелит губами. Звери останавливаются в футе от них. А затем отступают и исчезают в лесу. — Прежде чем уйду, ты должен кое-что знать, Галф… — Какое ещё «уйду»? — Галф осторожно осматривает плечо, — надо кровь остановить и кость закрепить… Только как мне тебя отсюда вынести?       Стрекоза гладит Мью по волосам, сплошь усыпанным запекшимися брызгами крови. Но конунг уверен: это конец. Тело слишком измучено. И совсем без сил осталась душа. — Мой отец заботился о тебе, потому что… потому что он был отцом и тебе. — Тише, Мью, тише… Что ты такое говоришь? — Галф понимает, что это просто болезненный бред. — Я испугался, Галф, испугался того, что почувствовал к тебе… иначе ни за что бы не отдал тебя другому.       Галф отказывается верить. — А ещё побоялся, что ты заберёшь у меня власть… пусть не сам, но найдутся те, кто обязательно использует наше родство в своих целях.       Галф мотает головой, будто в безумии. А Мью, наконец, видит свет на краю красной пелены перед его глазами, стрелами вонзающийся в самую середину. Конунг сжимает зубы.       Боль.       Жгучая боль. Словно в агонии.       Тело ломит.       Затем оно немеет.       И последнее, что видит Мью, прежде чем закрыть глаза, это мутный образ светловолосого старца, что склоняется над едва держащимся за жизнь воином.