Стрекоза

— Азар, нельзя, — тонкие пальчики омеги убирают крестик от проворных беличьих лапок за ворот лейне, — вот, — Галф вынимает из кармана Трефот, — поиграй, если так хочется. — Хм, мой подарок, значит, совсем не жалко? — Едва очнуться успел — уже бранишься. Трефот из серебра, ему не по зубам, а крестик — деревянный. Несколько дней он почти не отходит от постели Мью. Олаф, оповещенный о бое слугой из дома Утреда, и явившийся теряющему сознание конунгу в образе седовласого Одина, вместе с другими альфами из обители осторожно перенесли его, сильно раненного, в безопасное место. — Галф? — звучит непривычным басом. Тело и голос ещё очень слабы. — Что? Воды? — омега убирает со лба волосы, потуже перевязывая их на затылке, — или проголодался? Хотя, что я спрашиваю, конечно, проголодался. — Нет, — ладонь омеги оказывается между чуть дрожащих пальцев, — не уходи. — Я еды и воды тебе раздобуду и вернусь. — Мы так давно с тобой не разговаривали. А поговорить нам есть о чём, верно?       Галф убирает руку, шепча куда-то в сторону: — Сначала поешь. Тебе нужны силы. А там видно будет.       Стрекоза уходит, держа на руках Азара, а Мью, немного приподняв голову, — сильнее не позволяет всё ещё не выздоровевшее плечо, — упирается взглядом в распятие напротив.       Чу́дно… Вот, значит, где я был всё это время.       Отварной картофель. Рыба и половина лепёшки. — Мяса здесь нет.       Мью пожимает плечами: есть не особо хочется, но умом он понимает, что без еды ещё долго не встанет на ноги. — Я помогу тебе, — Галф подкладывает под голову альфы подушку и подносит к его рту ложку. — Ну? Что не ешь?       Долгое время конунг беззвучно смотрит на лицо брата.       Верно ли я поступил, что рассказал тебе о нас… Или же этого и вовсе не было? Почему ты так спокоен… Не поверил мне? — Ешь, — настаивает Галф, начиная ёрзать на краю постели, — и так едва тёплое, совсем остынет — греть я где буду? Здесь на кухне другие хозяева.       Мью открывает рот, куда тут же попадает краешек ложки. Галф знает: первое время ему тяжело пережёвывать пищу, кормить надо маленькими кусочками. Почти через полчаса посуда становится пуста. Как и кружка молока. Краснея ушками, Галф тихонько предлагает: — Если по нужде надо — можешь под себя, всё равно убирать хотел к вечеру… Уберу пораньше.       Ещё чего! — Э-э… — Мью и сам ощущает волну смущения, обжигающую лицо, — нет уж… встать помоги… вернее, позови кого-нибудь из альф, что поблизости. — Здесь только монахи. Олаф сейчас с Утредом.       Ох…       Мью только сейчас вспоминает, что даже не поинтересовался, живы ли те, кто до последнего вздоха готов был биться на его стороне. — Мои ярлы… Утред и Сверре, они живы? — Да. Ранены, но живы. И на ногах. Утред будет у тебя к вечеру. А Сверре отправился в чертог… Родерик бежал, но его ищут. Утред сказал, что нельзя допустить новой смуты в отсутствии власти. Как только сможешь вернуться — сам наведешь порядок. — Это не помешает… Как видишь, порядка у меня там не было. Вот ведь рыжий пройдоха, — Мью усмехается, вспоминая про такое своевременное появление отряда Сверре, — поди разбери, что у него на уме. — Может и так… Но он оказался честнее тех, кто пускал тебе пыль в глаза своей «преданностью».       Галф не может не улыбнуться. Раненый в ногу Сверре сидел в углу их с Утредом длинного дома, где тщетно пытался промыть след от меча, зияющий почти до кости. Набрав на руку лечебной мази, которую сам наспех приготовил из молодых весенних трав для раненых, Галф молча опустился перед ним на колени и начал осторожно наносить кашицу на края раны. — Через пару дней зарубцуется, хромота не сразу пройдет, но ходить сможешь. — Хм, — в своей привычной манере ехидно ухмыльнулся Сверре, — ну надо же. Сам Стрекоза у моих ног.       Не переставая лечить ногу альфы, Галф поднял на него упрямый взгляд: — Помалкивал бы лучше. А то как бы, ненароком, яд с лечебной мазью не перепутать.       На этот раз усмехнулись оба. Галф знает: друзьями им не быть. Но есть то, что всегда будет удерживать их на одной стороне. Верность Мью. — Сделай, как тебе говорят… Я выйду. Потом уберу. — Нет. — Мью. — Помоги мне встать. — Нельзя тебе ещё вставать. Чтобы на меня опереться, у тебя ещё плечо не до конца срослось. И в ногах слабость.       Галф забирает плошку с костями, — сам вынул каждую: — Давай тут.       После он меняет постель, слыша горько-насмешливое: — И охота тебе с таким возиться… Эх, Галф. — А что я, по-твоему, всю неделю делал? Чай не впервой.       Наступает черёд Мью краснеть. Галф кладет перед ним свежую нижнюю рубаху: — Надо сменить.       Конунг кивает. Стрекоза бережно помогает ему. Когда ладонь Галфа оказывается у его лица, Мью инстинктивно, почувствовав любимый запах, тянется к ней губами, за что получает от не привыкшего никому давать спуску брата: — Ещё недавно покинуть этот мир собирался, а туда же… На ногах не стоит, но омегу подай ему.       Мью кривит все ещё не зажившие губы: — Разве могу я желать подобного? Как будто ты не слышал, что я тебе сказал там. — Слышал, — Галф трётся щекой о собственное плечо, — ну так что с раненого взять? Мало ли что в агонии придет в голову.       По глазам омеги Мью понимает: Галф сомневается. Но это признание не прошло для него даром. — Это правда, Галф. — Нет. Быть такого не может, — Галф хмурится, отводя взгляд, — как тебе только вздумалось подобное? — Умирая, отец рассказал мне о тебе. Наш с тобой отец. Он и попросил позаботиться «о Галфе». С этим я, как видишь, совсем плохо справился.       Галф берёт в руки Трефот, забытый на лавке его ускакавшим по крышам бельчонком: — Не наговаривай на себя. Ты много раз рисковал за меня головой… — Разве я мог иначе? — Мью смотрит на медальон в руке Галфа, затем на деревянный крестик: — Как так вышло, что ты принял их веру. — «Их»? Кого это «их»? — Ты же понял. — Если ты думаешь, что, построив церкви и научившись совершать обряды, англы и саксы сделали веру в Христа своей… Это не так. — Я слышал, что среди данов и кроме Утреда есть носящие крест ярлы. Но многих влекли дары, что они получили, совершая обряд посвящения… — Крещения, Мью. Это называется Крещение. — Неважно. Так вот о чем я… Не думаю, что тебя или Утреда привлекли дорогие одежды и серебряные чаши. Что же? — Если пожелаешь — у ярла своего сам спросишь. Что до меня… — Галф вздыхает, поднимая глаза к потолку, — наверное, я искал утешения… Нет, не думай, Утред ни делом, ни словом меня не обидел. Но он так много рассказывал, говорил о том, как сам обрёл покой и умение покориться тому, что предначертано… Возможно, мне этого не хватало. Я так до конца и не сумел смириться с судьбой. — А сейчас? В твоей груди царят мир и покой? — Не всегда. Но каждый раз ощущая сьедающую меня изнутри тревогу, я обращаюсь к Нему… Я, конечно, не умею правильно молиться и не знаю всех этих премудрых слов… Просто прошу у Него, как умею. — И становится легче? — Да.       Мью кладет голову на подушку: — Всё равно понять не могу. Говоришь, что просишь у «него». но кто этот «он»? Дух предков? Бесплотное создание? Кто он такой? Кто этот твой Бог? — Бог есть совесть, Мью. Он есть добро и свет. А ещё Утред говорит, что Бог есть любовь. Бог есть во всех нас и во всём, что нас окружает. А это значит, что всё есть любовь. — А войны, голод, болезни, предательство, смерть… Это всё тоже от вашего Бога? — Бог даёт возможность любить. Но мы выбираем убивать. Так стоит ли винить Его в нашем выборе? — Всё есть любовь, говоришь? — Мью снова поднимает голову, глаза его полны горького отчаяния. — А мне что делать, твой Бог не подскажет? Что мне делать, если нет мне покоя, и тот единственный, кто мог бы подарить мне его, никогда уже не будет моим? Как это у вас называется? «Грех»? Если бы ты только знал, что иногда бывает в моей голове, когда думаю о тебе… А думаю я постоянно. Так как ты можешь утверждать, будто всё есть любовь… когда нет у меня на нее права. Потому что твой Бог запретил мне любить тебя. Потому что моя любовь — это грех.       Галф, наконец, смотрит ему в глаза: — То, что совершается с истинной любовью, — не может быть грехом, Мью. Ты же путаешь любовь с одержимостью. С желанием обладать. Они не от Него, Мью. Поверь.       Ничего не ответив, Мью закрывает глаза. И снова он слышит меньше, чем Галф говорит ему. — Утред!       На пороге появляется чуть прихрамывающий ярл. Раны на обеих ногах, не такие сильные, как у Сверре, но все лицо в порезах и ссадинах, а сильные ушибы по всему телу не позволяют идти твердой походкой.       Поцеловав Галфа в лоб, Утред склоняет голову перед конунгом: — Господин. Рад, что вам лучше. Благодарю вас за Галфа. Если бы не вы… — Не надо, Утред. Это моя вина… Я доверился не тем. И мне пришлось дорого заплатить за свои ошибки.       По взгляду ярла Галф догадывается, о чём тот хочет поговорить с конунгом. Ему первому он когда-то поведал об этом. — Я оставлю вас, — омега поднимается на ноги, и, игриво улыбаясь, добавляет, — смотрите не подеритесь. А то всю мазь на раненых израсходовал.       Слышится негромкий двойной смех. Галф выходит во двор, свистя Азару. — Говори, Утред. — Речь моя будет непростой, Господин.       Мью кивает: — Какой бы ни была — даю слово выслушать тебя. И… постараюсь понять.       Утред вынимает меч из-за спины и прислоняет его к стене. Разговор будет долгим.