Стрекоза

Мне бы крылья, чтобы укрыть тебя, Мне бы вьюгу, чтоб убаюкала, Мне бы звёзды, чтоб осветить твой путь, Мне б увидеть сон твой когда-нибудь.

      Давший самому себе слово жить настоящим Мью нет-нет, да и вернётся снова заблудшими мыслями в тот запоздалого лета день, где потаенная нежность на кончиках пальцев озорного омеги вплетала северный ветер в длинные пряди светлых волос.       И если раньше сердце конунга рьяно желало славной гибели на поле боя и вознесения в небесный Чертог одноглазого Одина, то отныне, как никогда, Мью бьётся за жизнь, ибо знает: большое сердце его маленького Галфа не выдержит потери. Не зря же губы его шептали и, Мью знает наверняка, шепчут еженощно молитву, призванную защитить его от стрелы, летящей во дни.       Но если уж умудрился, вопреки всему, заслужить быть в его молитвах и мыслях, то главное этого не потерять.       Вместе с Хирдом устраивают стоянку под открытым английским небом. Кампания по освобождению короля Нортумбрии увенчалась успехом, с малыми потерями с их стороны, и сейчас они на пути в Уэссекс, к королю Альфреду. Впервые вождь данов, по мнению саксов, «предводитель безбожников», встретится с тем, кто так ратует за объединение враждующих английских королевств. Мью ещё пока не знает, какое влияние на него и на его последующие дела окажет это встреча и долгий разговор с королем саксов.       А сейчас конунг лежит на пропитавшейся дневным солнцем земле, но она не дарит ему тепла. Замёрзнуть ему не дают глаза Стрекозы и его хрупкая улыбка, которую он так отчаянно пытался спрятать в мехе фалдона, в то время как сильные руки Мью крепко прижимали его к себе и укачивали, как маленького.       Вихри памяти всё плетут и плетут кружево мыслей. Мью вновь на той самой поляне. Его ладонь в воздухе тянется к призрачному образу дивного личика. Ему кажется, что он касается ею песчаного отлива скул. Долго-долго смотрит на них, любовно выглаживает самыми кончиками пальцев. Спускается к спелых вишен губам, створки которых мгновенно приоткрываются. Воображение Мью рисует опасную, неправдоподобную картину. Галф опускает взор к земле и его тонкого запястья ладонь обнажает плечо. Вот бы, хоть на миг, пригубить его. А затем, сорвавшись, что в бездну, расписать оба плеча, шею и раскрыл острых ключиц распускающимися бутонами пурпурно-алых поцелуев. Но что-то щелкает в груди конунга, что-то важнее зова природы. Сам вернув лейне Галфа на место, он обволакивает нежное создание собой, руками, что крыльями, укрывая его от всех напастей. И совсем невинно целует самое близкое и родное его сердцу существо в макушку, виски и лоб.       Ладонь Мью все ещё в воздухе. Ему чудится, будто мерцающие на небе звёзды говорят с ним, а на пальцы ложатся другие — тонкие и немного дрожащие. Мью слышит горячим шепотом: возвращайся живым. И снова вторит этому шёпоту: я вернусь, Галф. Вместе с осенним ветром и янтарем листвы, я вернусь к тебе, мой дивный, мой самый прекрасный на свете. Вернусь, чтобы укрыть тебя собой, чтобы навеки стать твоим самым надёжным щитом.       Я не принял креста, Галф, но знай же: ты — моё благословение, Галф, ты — то, что здесь зовётся святынями. Ты — мерило моей совести, Галф. Моя тайна и мое откровение.       Веки альфы тяжелеют, виски одолевает дремота. Он уснёт, когда спелых вишен губы будут шептать ночной тишине родного севера за него «Спаси, Бог… спасибо».