Стрекоза

      Дышать. Им. Свежим северным ветром. Пробираться сквозь молочный предрассветный туман. А затем пройтись по утренней, золотистой от опалой листвы прохладной росе, собрать её ковшиком из ладоней и смыть ею все печали и тревоги канувшего в небытие лета. И некогда волнующееся море в груди уступит дорогу тихим и светлым водам покоя.       Мью помнит себя почти год тому назад. Как он пытался отыскать слабый огонёк надежды, когда озирался по сторонам и видел, как свет факелов, которые освещали ему десятки разных дорог, постепенно затухал, и его одолевал жуткий страх, пронизовавший до костей, словно самый трескучий мороз. Он не мог чувствовать себя в безопасности в этой пугающей кромешной тьме, потому что и сам не знал, каких чудовищ страшился больше: тех, что снаружи, или тех, что начинали появляться внутри него самого.       И пусть на дворе осень, но от одной лишь мысли, что вскоре он увидит Стрекозу, сердце Мью распускается, что подснежник в сонном весеннем лесу, омытый последними слезами талого апреля. Именно здесь и сейчас. Ибо каждому цветку дано своё время распуститься и подарить этому миру свои самые нежные краски.       Где ты сейчас, Стрекоза? Лежишь там, свернувшись мягким клубочком в своей нехитрой постели? По осени личико твоё словно золотистая, с первым пушком гладь на щеках, чуть блестит, десятки раз отполированная летними дождями. И конечно же, ноги и весь твой стан вытянулись, сделав ещё стройнее талию и изящнее руки, грациознее поступь и острее колени… Я хочу и боюсь вдохнуть твою цветущую юность, мой Галф. Я хочу гордиться тобой и восхищаться. Хочу радоваться тому, что нам обоим дало жизнь одно начало.       Мью ведёт коня под уздцы. Ещё немного, два холма, лес и озеро, поле и пролесок, а там и земля Утреда. Последний остался, как и было оговорено ранее, на Британских островах. Конунг держит в голове разговор с королем Уэссекса. Поначалу тот показался ему свихнувшимся на их религии, но чем дольше говорил Альфред, тем яснее Мью видел перед собой истинного правителя, который поставил целью своей жизни объединить английские королевства, сделав государство на островах одной несокрушимой державой. — Как думаешь, вождь данов, что делает народ единым, таким, кого можно вести за собой? Страх перед своим королём? Нет, вождь данов. Единым народ делает вера. Дай им веру, дай им надежду на спасение души, и они принесут тебе свою преданность и свою любовь на блюдечке. Знаю, когда вы приходите на своих драконьих кораблях грабить наши земли, вы ищете не только добычи. Вы жаждете славы. Но слава — не щит, вождь данов. Много могущественнее её — любовь. Что бедняку, что воину — любовь дарует силу. Нередко ценой его разума. Но если твое сердце лишено любви — ты слаб, вождь данов. Слаб и уязвим. Тебе не за кого умирать. И не для кого бороться за жизнь.       Та самая, пропитавшаяся кровью поляна, где Мью зубами вцепился в глотку предателя. И последние заросли из деревьев.       Мью поднимает взор к небу. Оно по ниточке окрашивается просыпающимся солнцем.       Ай!..       В ухо летит сосновая шишка.       Азар!       Сердце в груди подпрыгивает. — Дёрнешься — прощайся с жизнью.       Острым концом клинок между лопаток. И его окрепший, но всё ещё по-мальчишески звонкий голос. — Стрекоза…       Медленно делает оборот на пятках. Взгляд идущий до самого сердца. — Спрячь глаза. А то и до полудня не доживу.       Галф. Скрывающая колени лейне. Поверх отороченная мехом накидка. В правой руке всё ещё плотно зажат опущенный кинжал.       Мью раскрывает, что два крыла, руки. Три шага, и вот уже нежное личико прячут на груди. — Что с Утредом? — Остался, как договаривались. Был ранен в руку. Но сейчас всё в порядке. — Хорошо. — Я тоже был ранен. Ну, если вдруг тебе интересно.       Галф хихикает, щекоча смехом ключицы. — Ну, не интересно — так не интересно. — Давно шишкой в ухо не получал?       Стоять здесь с ним, словно в королевстве нерушимого спокойствия. Слышать, как по груди разливается счастье. Встрепенуться от мимолётного шороха, в котором нечаянно виноваты маленькие волшебные существа, прячущиеся в дуплах самых старых дубов и пугливо хлопающие глазками.       Мое сердце — словно неприкаянный скиталец без тебя, Галф.       Края скулы касаются задранным к верху кончиком носа, а Мью чудится, будто он опускает усталые ноги в ледяную живительную воду лесного ручья, тонет в последней вуали рассеивающегося тумана.       Конунг поднимает голову: высокие ели, склонив свои макушки, будто приветствуют его, вернувшегося на родную землю. А в сердце играют солнечные зайчики, оно вдруг так свободно взлетает с невесомыми облаками. И под шёпот листвы Мью слышит: — Солнце там холоднее нашего, верно?       Альфа усмехается, крепче прижимая к себе брата: уж где-где, а на их земле солнце всегда долгожданный, но скромный и быстрый гость. Не успеешь моргнуть — а оно уже скрылось за покрытыми снегами холмами. — Каждый раз, когда видел его, просил, чтобы больше тепла досталось тебе.       Кончиками пальцев правой руки Галф тянется к шраму на левом виске Мью: — Покуда ты можешь видеть и чувствовать солнце — ничего для тебя не потеряно.