Стрекоза

— Я рассказал Утреду о тебе. О том, что нас связывают кровные узы. — Вот как… А он что?..       Вечереет. Они снова среди деревьев. Подкрепившись и выспавшись с дороги, услышав от Майлда и Бьорна, как они жили на этой земле в его отсутствие, Мью наслаждается тихим вечером ранней осени, сидя бок о бок с Галфом. — Ничего. Ни тени удивления на лице. Только спросил, как дальше быть думаю. — И что ты ответил?       Мью смотрит ему прямо в глаза. — Что до конца своих дней буду защищать тебя.       Галф прикусывает губу: — О другом тоже рассказал?       Мью понимает, о чём именно. — Можно подумать, Утред раньше не догадался. — Осуждает за это… нас?       Нас.       Мью так хочется уцепиться за это «нас». — Нас… — ненароком роняет вслух. — Вряд ли Утред из тех, кто способен к осуждению. Но я сам ему сказал, что понимаю: узнай остальные, все как один осудили бы. А Утред ответил, что большинство не равняется истине. Ведь такое же большинство осуждало его когда-то за измену нашим богам. И тогда я спросил его: разве то, что я чувствую, не зовётся Христианами грехом? — И каков был его ответ?       Уголки губ конунга чуть движутся вверх: — Тебе он известен.       Галф прячет свою улыбку, пока так привычно трётся щекой о плечо.       После непродолжительного молчания омега спрашивает: — Что сам собираешься делать дальше? — Для начала отправлюсь в Ютландию. — Зачем это? — встрепенувшись, Галф с опаской заглядывает ему в глаза, — ярлы Ютландии — твои заклятые враги. Они же… они же попытаются убить тебя по первой возможности.       Мью так нравится это «попытаются». Нравится, что Галф верит в то, что вряд ли у них это получится. И ему приятна его тревога. — Ничего у них не выйдет, — альфа накрывает своей ладонью острое колено Галфа. — Ведь мне есть ради кого бороться за жизнь.       А Галфу всё сложнее и сложнее сдержать алый румянец на нежных щеках.       Взгляд конунга падает на сухие заросли седого мха. Багрянец спелых плодов — словно триумф красок осеннего леса.       Брусника.       Мью безошибочно угадывает лесное лакомство. — Подожди, — шепчет он немного удивлённому Галфу.       Горсть ярких ароматных ягод. Сложенные колыбелью руки конунга: — Конечно, не черника… Но можно мне угостить тебя?       Трепетное, как дыхание осени, и хрупкое, как крылья мотылька, касание пальцев. И вот уже рука Галфа безотчётно поглаживает край его скулы и снова проводит по рубцу на виске. — Ну же…       Галф наклоняет голову, всё ещё исподлобья изучая не сводящего с него взгляда Мью. А затем тонет в щедрых дарах леса, с наслаждением лопая языком бруснику и чуть морщась от лёгкой кислинки. — А ты?       Кусочки розоватой мякоти липнут к уголку губ омеги. Мью кончиком большого пальца смахивает их, а затем приоткрывает рот, показывая зажатую между зубов ягоду. Очевидно, он держал несколько за щекой.       Галф смотрит игриво, с прищуром: — У тебя вкуснее. Гляди, какая большая.       Мью смеётся, а затем лица обоих становятся слишком серьезными. В двух дюймах до роковой черты. Мью первым отводит взгляд, вытирая липкие от ягодного сока руки об траву.       Шум ветра, срывающий несколько листьев с деревьев, что вот-вот ударят по лицу. Внутри Мью — несломленный меч, но голова его, как и год тому назад, лежит на острых коленях, а склонившийся над ним Галф заплетает ветер на светлых распущенных волосах. Шёпот его тих, но достигает самого сердца: — Все эти месяцы я часто бродил по окрестностям ранним утром и поздним вечером. Мне все время казалось, что сейчас вовсе не лето. Мне виделись багровые закаты, прощающиеся по осени птицы; слышались глубокие и печальные гимны нашего холодного моря; щёки мои не были обласканы летним бризом, потому что пронизывающий ветер гнал туман из моей души. Но стоило солнцу полностью провалиться за горизонт, а на небе начинали сиять звёзды… я поднимал голову и представлял себе, что в эту самую минуту ты, быть может, тоже смотришь на небо и… вспоминаешь обо мне. А затем я возвращался, зажигал лучину и начинал молиться. И так спокойно становилось на душе, так тихо… словно тёплые волны погасили собой порывы этого ветра. Но я знаю, — здесь Галф смущённо хихикает, ещё нежнее касаясь всех напряжённых складок на лбу альфы, бережно разглаживая их кончиками своих пальцев, — я знаю, что всё это лишь мое воображение. — Так и было, Галф, — Мью тянется ладонью к его виску, — так и было. Я лежал под открытым небом и думал о тебе. И речь не о воспоминаниях. Я никогда не выпускал тебя из мыслей… Что с тобой, Галф? Что за печаль в глазах? — он замечает, как ресницы омеги начинают блестеть от влаги. — Не хочу я, чтобы ты встречался с этими зверями из Ютландии. Вряд ли их конунг устроит тебе радушный приём. А мне что прикажешь? Снова жить здесь, в неведении, в ожидании — увижу ли тебя вновь или они, измучив твоё тело, пришлют сюда твою голову? — Галф… — поднявшись, конунг притягивает брата к себе, — ну что за мысли? — пальцы омеги крепко соединяются за спиной Мью. — На чужой земле меня уберегли от беды твои молитвы, а здесь, как ни крути, свои. И я прибуду к ним с добром. — Ради чего тебе вообще туда ехать!.. — Галф почти что скулит на его плече. — Ради будущего нашей земли, Галф, ради нашего народа. Как бы ни был труден мой путь, я пройду его до конца. А ты всегда будешь со мной. Стоит лишь нашим взглядам пересечься на звёздном небе.       Мью успокаивает его, тихонько укачивая в объятиях. А в сердце стучит: на руках бы тебя унёс далеко-далеко. Спрятал бы от всех Чтоб никто моих чувств не увидел. Никто, кроме тебя, Стрекоза.       Руки, словно в закатный сполох, пеленают гибкое тело омеги. Из души выпрастывается наружу всё, что маялось взаперти. Нежностью лепестков губы касаются грубой щетины на подбородке. — Галф… нет. — Почему? — Ты знаешь, — Мью приглаживает растрепавшиеся на вечернем ветру локоны, а затем осторожно касается деревянного крестика на груди брата, — Он тебя не простит.       Галф хватает альфу за плечи: — Он простит. — А ты? — шепчет Мью у виска. — Ты простишь себя? Самого себя… и меня?       Сердца стук, что грохот на волноломе. Как противиться этому живому теплу? На двоих с листвой Мью услышит его ответ.       Галф… Как долго я желал и боялся тебя?.. Или боялся своих желаний?       В этих губах и щеках, манящем изгибе шеи, плечах и руках Мью находит приют своим губам. Никогда уже ему не забыть, как сейчас к самому сердцу его под лесным пологом льнёт Галф, как сливовость его нежных очей влажно дрожит возле самой души, как бессвязный шепот его каждым звуком поглощает дыхание конунга.       Твоя кожа, Галф, что нетронутый миндаль, а все тело — будто извилистое русло самой чистой реки. Я готов впитать каждый луч твоей палящей красоты.       Знал ли этот суровый воин, что былой ледник в его груди будет таять от одного лишь робкого прикосновения изящной хрупкой ладони: — Как мне быть, Галф? Как уберечь от зла этого мира? Где укрыть? — Ты уже укрыл меня от всего дурного, — Галф прижимает ладонь к его груди. — В своем сердце. Я это чувствую.       Никто не видит, как, взявшись за руки, они идут по устланной запоздалым туманом земле. Смеются в сизом сумраке и любуются заревом заката.       А огромный пылающий шар садится за далёкими горами, и Мью кажется, что он чувствует его жар в своих ладонях.