Стрекоза

      Слушая тихое завывание ветра и прибрежные песни птиц, проносясь мимо туманных фьордов, впитывая кожей мягкий дневной свет, Мью вольно дышит грудью, в которой наконец поселяется надёжное чувство, что он в нужном месте и в нужное время.       Два казавшихся бесконечными года он не был в этих землях. Два года не видел Стрекозу. Бьорн писал ему, что уже полгода как Галф живёт один в долине. Там, на границе земель Утреда, стоит маленький домик, больше походящий на жилище отшельника, что отрекся от всех земных благ. Но Мью известно, сколько жажды жизни и упрямства в его Галфе. И хоть он пожурил Бьорна с Майлдом за то, что отпустили омегу обитать там в одиночку, но, помня характер своего брата, он предположил, что тот просто не оставил им выбора.       Мью задумывается: а если он ошибается? Если Галф вовсе не один… И зря он так беспокоится.       Что ж.       Если рядом с ним достойный альфа, он не будет возражать. Как бы нестерпимо ни болело в груди, он и права-то не имеет на возражение.       Дом действительно невелик. И всё же, стоит отдать должное Утреду: с трёх сторон постройка надёжно скрыта холмами от недобрых глаз.       Галф.       Омега утирает пот со лба, оперевшись на мотыгу. — Мне привычнее видеть тебя с луком и стрелами.       Едва успевает договорить, а наспех вытертые об рубаху ладони смыкаются за спиной конунга. Прячет на груди лицо. Что-то шепчет невнятно. А Мью приглаживает свободно струящиеся по плечам волосы: вся их жизнь последние несколько лет — череда коротких встреч и долгих разлук. И сколько ещё им отмерено таких мимолётных близко — одному Небу известно. — Пойдем в дом. Утред скоро проснётся. — Утред?.. — Да. — Как же это… Он что, не уведомив меня, покинул землю саксов и явился сюда, чтобы жить с тобой?       Галф молча закатывает глаза. Мью первым отпускает брата из объятий, а затем начинает принюхиваться. — Ты что делаешь-то?! — хохочет Галф, запрокидывая голову.       Мью растерян: омега по-прежнему пахнет самим собой.       А если бы и нет, то что? По обычаям, связавшим их, Утред всё ещё его муж…       В доме начинают греметь посудой. — Проснулся, — Галф улыбается, кивая Мью и приглашая его за собой. — Идём. — Галф… Ты мне только одно скажи: ты счастлив с ним? — Ещё как счастлив. Ну, идёшь?       Опустив голову, Мью плетется за омегой.       Серые, в изумрудную крапинку, глаза. И редкозубая улыбка. На вид — лет пяти… И как это понимать? — Уже хозяйничаешь здесь, — смеётся Галф, взъерошивая волнистые светло-русые локоны.       Затем переводит взгляд на конунга: — Видишь. В доме есть альфа. Тебе не нужно за меня беспокоиться.       У Мью вопросов больше чем ответов. Галф предвосхищает их: — Его родители помогали при монастыре Олафа. Они погибли, когда на обитель напали… Не все так легко принимают новую веру. Тебе это известно, правда?       Мью это больше чем просто известно. Ярлы Ютландии добавили шрамов на его теле. — Малыш с неделю прятался у нас в хлеву. Сколько ни пытался — так и не сумел добиться от него ни слова. Вот и назвал сам. Думал оставить его с Майлдом… А он вцепился за меня — попробуй оторви. Так и пришлось взять с собой. — Я не одобряю, что ты живёшь один, Галф. Ну или почти один, — снисходительно усмехается альфа, приближаясь к маленькому Утреду. — Это небезопасно. — Что со мной станется? Со зверями я договариваться умею, Родерика поймали ещё прошлой весной. А попробует кто другой сунуться — быстро узнает, как омега стрелять из лука умеет. — Когда-нибудь я познакомлю тебя с твоим славным тёзкой, — Мью поднимает малыша на руки.       Младший альфа с любопытством разглядывает усталое лицо конунга, затем его ручки тянутся к голове, где к волосам Мью пристала колючка чертополоха. Сняв её и бросив на пол, — за что получает неодобрительный вздох Галфа, — Утред начинает извиваться, что-то мыча. — Он совсем не говорит? — старший альфа возвращает младшего на пол. — Пока нет, — Галф гладит по голове мигом прижавшегося к нему малыша, — но я верю, что это всё из-за сильного испуга… Он ещё заговорит. Просто не пришло время.       Мью кивает. — Сейчас согрею тебе воды. Вымоешься для начала. Затем накормлю. Эх, — Галф усмехается. — Ну и аппетит у вас — альф. И как только Майлд умудрялся накормить целую ораву… Ума не приложу.       Мью виновато опускает взор: — Не утруждай себя… Хлеба кусок и кружка воды. Мне хватит.       Галф чуть наклоняет голову в бок: — Ну уж нет. Накормлю как следует. Когда ещё увижу тебя вновь…       Теплая вода парит от кожи. Мью словно впервые за долгое время позволяет расслабиться телу. Испещренной шрамами спины касаются прохладной ладонью. А другая ложится на обнаженный бок: — Больше их стало. — Галф… — Мью накрывает его ладонь своей, уводя их руки к себе на грудь, к самому сердцу. — Ты только знай, — гладкой нежностью щеки омега прислоняется к распаренным рубцам на спине, — в какой бы темноте ты ни очутился, просто ищи мой свет. А найдя — иди на него. Ибо этот зажжённый светильник горит для тебя одного. — Где бы я ни был, — Мью целует его ладонь, прислоняясь губами к костяшкам каждого тонкого пальчика, — мне навеки суждено возвратиться к тебе. — Где бы я ни был, — Галф на цыпочках тянется вверх, чтобы прильнуть поцелуем к плечу альфы, — я всегда буду ждать твоего возвращения.       Сердечные разговоры до самого вечера, когда уже абрикосовое осеннее небо заботливо обнимает и укрывает мягкими облаками уставшее солнце перед сном.       Пожалуй, осень так и осталась их временем.       Скромная постель за перегородкой. Где-то поблизости спит маленький Утред.       Лежат там лицом к лицу. На расстоянии вдоха-выдоха. — Нет, Галф, нет. Ты не ветер вплетал мне в волосы. Ты себя со мною переплёл однажды и навсегда. Ведь подобно ветру ты осторожно касаешься моей кожи, оставляя на ней прохладные поцелуи, а затем вдыхаешь в мои лёгкие свежесть девственно-чистого снега, с самых вершин наших гор. И так невообразимо испытывать это, где-то меж ребер, и несмотря на прохладу чувствовать, как ветер согревает меня и придаёт сил двигаться дальше. — Нам немногое дано, Мью, — Галф нежно гладит его по щеке, — но я не ропщу на судьбу. И не прошу у Него другой жизни. Только об одном молю: чтобы укрепил твой дух и уберёг от чужих злых помыслов.       Загрубелая кожа на концах пальцев ложится на мягкую мочку уха. Мью, как может, бережно ласкает его, шепча: — Ты моя непорочная роза. — До последнего лепестка она твоя.       Поцелуй под покровом ночи. Всё, что им позволено разделить друг с другом. Мью так желает одновременно и сберечь эту хрупкость и вобрать всего его в себя, чтобы приютить в потайном местечке, где-то за ребрами, подобно святыне, скрыть от чужих глаз и никому боле не позволить прикоснуться к нему. Но только когда-то он уже был наказан за подобные помыслы. Больше он не совершит такой ошибки. Больше он не спутает истинную любовь с жаждой обладать.       Между ними воцаряется нежное безмолвие. Мью тихо обнимает Галфа, а тот тепло улыбается ему, пряча голову на груди и закрывая глаза. Галф не видит, но ощущает, как колышется воздух от движения пальцев альфы. Словно нерушимой печатью от всех напастей Мью творит над ним крестное знамя.       Мью знает: он в самом начале пути. И многое ещё предстоит преодолеть на нём. Но ради единства своего народа, ради будущего их земли, он не свернёт с него. И даже в самом кровавом пекле боя он услышит запах, что хранят эти кожа и волосы. Запах, что сильнее запаха смерти. Запах вереска, лесных ягод и вольного ветра.       А сейчас конунг приглаживает густые брови вразлёт, задевая румянец на скулах; окутывает Галфа обеими руками, плотнее прижимая к себе; чувствует, как они переплетаются ногами, как острые углы всё ещё по-мальчишески костлявого, но теплого и благодатного омежьего тела врезаются в его собственное. И на душе становится так безмятежно прекрасно, и так хочется, обняв ещё крепче, затеряться с ним в бесконечных звёздных замках необъятного неба.       Их неба.       По нечаянной случайности ли… или по Божьему замыслу дарованному им и разделённому на двоих.