Стрекоза

— Майлд. — Ну что тебе? Сказал же: брось таскаться сюда. — А вот не брошу. Долго гнать меня будешь?       Сколько этот медвежьей стати скальд будет мучить обоих? — Уходи, Бьорн. Ничего у нас не сладится. Такова судьба. Покоримся ей.       И совсем необязательно, чтобы с тоской глядящий на него Бьорн видел, как концом закоптелой тряпки Майлд стирает со щеки вовсе не сажу.       Какое вам дело, если вы рядом с тем, кого выбрало ваше сердце. Любовь есть любовь.       Ох, Галф…       Майлд часто думает о тех словах Стрекозы.       Утро ли, вечер — Бьорн всё никак не уймётся. Едва бывает свободен от службы — тут как тут усядется под дверьми медового чертога и затянет песню о несчастной своей судьбе.       В дни суровых холодных ветров Майлду нет-нет, да и станет его жаль. Приоткрыв дверь, молча впускает его. Оставив на столе горячей еды, сам уходит.       С глаз долой. Но из сердца вон — никак не получается. — В новый поход с хозяином попрошусь. Так что не буду больше докучать тебе.       Майлд чуть котелок не роняет.       Чего это я? Оно же к лучшему, верно? — Что? И одного доброго слова не скажешь мне вслед?.. Майлд?.. Ты чего это, а?..       Широкие ладони ложатся на плечи. Рядом с ним альфа с кухни кажется совсем крошечным. А по щекам бегут градины слёз. — Разве не хотел от меня избавиться? — Бьорн… — Ты хоть знаешь, каково это? Видеть того, кого я желаю всем своим существом, и знать, что ты не предназначен для меня. Но вот здесь, в моих руках, ты только мой, верно?       Может, прав Галф? Хоть раз в жизни позволить себе плюнуть на все условности. И будь что будет. — Вот как тебя угораздило думать о таком, скажи? — сокрушается Майлд, а сам прислоняется мокрой щекой к его груди, горячей то ли от жара очага, то ли от трепыхания сердца внутри. — Неужто нет красивых омег в округе? — А для меня всех ты краше. — И припадки мои не пугают? — Не пугают.       Отстранившись, Майлд пристально смотрит в лицо своего совсем ручного медведя. — Я сейчас.       Исчезает в закутке, чтобы вернуться с нитью тонких бус с пещринками малахита: — Вот. Вплети в косы. Пусть будут тебе оберегом. — Ты не только прекрасен. Ты добрый и сильный, — тихо говорит Бьорн прямо в губы другому альфе и слегка прикусывает их.       Они целуются, не страстно, а, скорее, успокаивающе. Оба чувствуют себя в безопасности. Медовый чертог, огонь очага и два альфы, на вечер забывшие о правилах. — Где бы ты ни был, как бы сильно ни заблудился, просто иди на этот негасимый огонь. Я позабочусь о том, чтобы ты всегда его видел. — Боги, я не хочу уходить от тебя!.. Ты такой милый и тёплый, — дыхание Бьорна похоже на дым.       Майлд позволяет его губам трогать себя там, где желает Бьорн, облизывая, посасывая, покусывая, как тому заблагорассудится. Он чувствует их на своем плече, груди, животе и бёдрах. Их вкус снова заполняет ему рот, когда соль пота мешается со сладостью языка Бьорна, когда он скользит им в рот. Он пахнет мускусом, пьянящим и насыщенным, как древесные глубины леса, которым окружён чертог конунга.       А потом руки Бьорна оказываются на его члене, дергая и сжимая почти до боли. Майлд хватает и дергает его в ответ, ритмично и сильно. Он теряется в ощущениях, понятия не имея, что делает. Он всё ещё не находит ответа, как они могут заниматься таким друг с другом, а между тем движения на плоти становятся бешеными и размытыми, когда оба достигают кульминации. Оба громко вскрикивают и содрогаются от завершенности момента.       Прощаются под утро. Надолго прильнув друг к другу, шепча последние заверения. Они ещё не знают, что оба родились под счастливой звездой, ведь их мудрый господин решил не мешать этим двоим.