Два одиночества

      Кенма плохо спал в эту ночь. Он был готов поклясться, что вырубится сразу же, как только коснется головой подушки, но по закону подлости сон не шел, не давая организму и голове взять хотя бы небольшой тайм аут после прошедшего дня, насыщенного не самыми приятными событиями. Он ворочался всю ночь, проваливаясь в сон ближе к раннему утра, молясь лишь об одном — чтобы ему стало легче, когда он проснется. Легче как морально, так и физически.       В эту ночь страдал не он один. Не спалось и Куроо, который не знал, заливать все свои тревоги снотворным или же алкоголем, чтобы хоть как-то дотянуть до утра и до их с Кенмой разговора, не слетев с катушек от страха. От страха снова остаться одному, от страха потерять самое дорогое в своей жизни, от страха одиночества. И дело было не только в нем. Альфа по-настоящему влюбился. Впервые за все время после той страшной трагедии он смог впустить кого-то в свою душу. И схожая внешность тут была совсем не при чем, это было не так как с Наоми, это было по-новому, будто он раньше и не любил никогда, а теперь вдруг познал все краски этого мира заново.       Он вскочил с кровати часов в шесть утра, решив прогуляться, чтобы хотя бы пару раз прогнать их разговор в голове, подготовиться, чтобы быть убедительным, но мысли не шли ни в какую. Доказывать свою любовь ведь нужно не словами, а поступками, а заученные тексты вряд ли смогут тронуть чью-то душу, поэтому он решил просто освежить голову, а потом, когда придет момент, говорить от чистого сердца, искренне, чтобы нужные слова сами пришли.       Он ждал, когда же Кенма спустится вниз к завтраку, наматывая круги по столовой, выпил уже три чашки кофе, изводя себя каждую секунду ожидания, но никак не решался заглянуть в комнату к омеге первым. Когда же часы перевалили за полдень, Куроо не на шутку напрягся, ведь последнее время это было так не в стиле Козуме — вставать к обеду.       Альфа не выдержал, набрался смелости и все-таки пошел наверх к комнате Кенмы. Он осторожно отворил дверь и заглянул внутрь. Омега вздрогнул и приоткрыл глаза, затуманенным взглядом смотря на вошедшего. Куроо на секунду показалось, что тот его не узнает.       — Прости, я разбудил тебя? — мягко спросил он.       — Нет, я… я уже хотел спускаться.       Омега с трудом сел на кровати, пытаясь подняться на ноги, но тут же опустился обратно, прикрывая ладонью глаза.       — Что с тобой? — проговорил Куроо, чувствуя как волна тревоги поднимается откуда-то глубоко изнутри. Он подскочил к парню, кладя ему руку на плечо.       — Мне… нехорошо, — прошептал тот, закрывая рот рукой.       — Тошнит? — спросил Куроо, подрываясь, чтобы принести таз с водой и мокрое полотенце, сразу же промакивая лоб омеги.       Тот дышал очень тяжело, подрагивая, пытаясь сфокусировать взгляд и держась рукой за Куроо, чтобы удержать равновесие, потому что даже несмотря на то, что он сидел, его качало из стороны в сторону.       — Принеси… тонометр, — выдавил он еле слышно.       Тецуро быстро нашел у Мидори необходимый прибор, принес в комнату и дал в руки Кенме. Тот попытался измерить себе давление, но пальцы не слушались, поэтому тонометр оказался на полу. Когда с помощью альфы ему это удалось, а на дисплее загорелись страшные цифры 180 на 120, Кенма был в полнейшем ступоре.       — Что? Что это значит? — кричал Куроо.       — Это плохо. Очень… очень плохо, — прошептал Кенма, вдруг резко хватаясь за живот.       — Что? Тебе больно? — воскликнул Куроо, хватая омегу за плечи и сильно сжимая пальцы.       — Скорую, — жмурясь, проговорил Кенма, начиная протяжно стонать.       — Черт! — выругался альфа, бросаясь к телефону и дрожащими руками набирая номер неотложки. Когда он все-таки смог объяснить врачам в чем дело, альфа бросился к Кенме, падая перед ним на колени и снова хватая его за руки. Оператор сказал, что из-за далекого расположения от города медики приедут только минут через тридцать, но дал все необходимые распоряжения, которые Куроо пропустил мимо ушей, будучи в полном шоке, поэтому совершенно растерялся и не понимал, как действовать.       — Скажи, скажи что мне сделать! Как тебе помочь?! — кричал он, теряя любой самоконтроль. — Что с тобой, Кенма?       Он был не в себе. Он не знал, что предпринять, как уберечь парня от беды, которая грозилась случиться, если ничего не сделать. Он снова оказался там, в состоянии безысходности, полной беспомощности, растерянности. И как ни странно, в данной ситуации один лишь Кенма мог стать ему опорой, потому что он медик, он знает, что нужно делать в таких ситуациях, но в следующую секунду вся надежда рухнула и разлетелась вдребезги.       — Я… я не знаю, что со мной. Не знаю… — начинал плакать тот, потерянным взглядом смотря на альфу.       Сейчас, когда Кенма сам оказался на месте тех людей, которым он обычно помогал в отделении реанимации и интенсивной терапии, он вдруг забыл абсолютно все, чему его учили, и что он проходил в колледже: все болезни, все симптомы. Голова не соображала, туман застилал мысли и глаза. Здравый смысл пытался пробиться сквозь панику, которая окутывала, утаскивая в свои липкие сети. В моменты экстренных ситуаций в отделении он умел собраться так, чтобы не потерять рассудок, действовал четко, не теряя ни минуты. Но только не сейчас, когда вдруг оказался по ту сторону баррикад.       Раньше он не придавал значения своему состоянию и недомоганию, сваливая это все на излишнюю эмоциональность, стресс, нагрузку на организм, который не справляется и просто требует отдыха. И казалось, что после полноценного сна все обязательно будет нормально, но… Не стало. Становилось только хуже и хуже, а плохое предчувствие, которое как инстинкт выработалось за время работы в больнице, не предвещало ничего хорошего. И он в свою очередь надеялся только лишь на поддержку Куроо. На его слова о том, что все будет хорошо. На его заботу. На его уверенность, спокойствие, которое могли словно соломинка вытащить, хотя бы помочь ему зацепиться, чтобы не утонуть в этом океане паники и… боли? Только сейчас Кенма почувствовал, как живот будто стрелой пронзает сильнейший спазм. Он поднял глаза на Куроо в надежде увидеть в них спасение, но вместо этого…       — Кенма! Да что с тобой? Сделай что-нибудь, ты же врач, черт тебя подери! Ты врач или нет? — орал тот, тряся его в каком-то забытье. — Ответь, скажи что-нибудь, не молчи! Говори мне, что делать!       Омега понял, что он сейчас совсем один. Оставалось лишь молиться, потому что кроме как на чудо, надеяться было больше не на что. Он уже почти не слышал того, что кричал ему Куроо, потому что звон в ушах заглушал все вокруг, да и практически не видел ничего перед собой, ведь вместо Куроо перед глазами маячили звезды, а горячие слезы катились по щекам из глаз, капая на ноги. Он опустил глаза и все, что успел запомнить, это огромное красное пятно на шортах, и фразу «да какой из тебя врач, если ты себе помочь не можешь». А дальше кромешная тьма.       Козуме разлепил тяжелые веки, чувствуя неприятную резь в глазах от яркого света лампы. Немного привыкнув и начав различать предметы вокруг, он, наконец, огляделся. Небольшое окно справа, приборы, капельница у кровати, тумбочка, кислородный баллон, от которого тянулись трубочки прямо к носу. Это было похоже на больничную палату, но совсем не такую, как у него на работе в больнице. Здесь было даже как-то… уютно? Цвет стен не такой бездушно белый, а скорее теплого оттенка. Даже картина на стене висела, и цветы в вазе стояли.       Точно, наверняка это тот самый дорогой центр, в который его возил Куроо наблюдаться во время беременности. Центр, в котором не нашли никаких патологий, отклонений, ничего, что могло бы предотвратить события этого дня. Или прошлого? Кенма не знал, сколько он тут пролежал. Да это было и неважно. Важно было то, что его малыш был все еще с ним, а значит, врачам удалось остановить кровотечение, привести давление в норму, хотя бы за это им стоило сказать спасибо. Все-таки неплохой, наверное, центр выбрал Куроо.       Куроо… При мысли о нем в груди неприятно кольнуло. В голове сразу всплыли воспоминания его бешеных глаз, которыми он смотрел на омегу, будто моля о спасении. Вот только в спасении тогда нуждался сам Кенма.       — О, вы уже проснулись, — вдруг раздался голос медсестры, которую Козуме даже не заметил.       — Что со мной? — прошептал он, потому что в горле все пересохло. Видимо он все-таки давно здесь валяется.       — Преэклампсия, — грустно вздохнула та. — Это такое осложнение, когда организм перестает справляться с беременностью, а работа всех внутренних органов нарушается, давление повышается слишком сильно, еще больше повышая нагрузку на ребенка и на вас… Оно вызвало частичную отслойку плаценты. Но мы уже понизили давление и остановили кровотечение, так что сильно волноваться не стоит!       Кенма закрыл глаза. Конечно же он знал, что такое преэклампсия. А еще он прекрасно знал, что она не лечится и в тяжелых формах заканчивается летальным исходом. Именно сейчас все знания и способность мыслить вдруг упали на него, как огромный снежный шар.       — И как же я мог ее не распознать, — прошептал Кенма.       — Что, простите? — спросила девушка.       — Да нет, ничего, — грустно ответил Кенма. — И что дальше? Что теперь делать? — спросил он, чтобы понять, насколько все плохо.       — Мы оставим вас пока здесь, чтобы стабилизировать давление и не допустить кровотечений, будем наблюдать…       — Девушка, я врач. Говорите, как есть.       — Тогда вы знаете, что это не лечится. Это проходит только после родов. Но если сделать кесарево сечение сейчас, есть риск, что у ребенка возникнут осложнения, ведь срок еще всего двадцать девять недель… А если попытаться сохранить беременность, купируя болезнь лекарствами, есть риск повторного приступа…       — Но попробовать ведь стоит? — осторожно спросил Кенма.       — Решать вам, — ответила она и вышла из палаты.       Кенма глубоко вздохнул, чувствуя прилив грусти вперемешку с горечью. Хотелось от души так прорыдаться, поорать, выплеснуть это все наружу, чтоб ничего не осталось, чтоб ничего больше не тревожило.       Он собрал полный набор несчастий, выиграл в лотерею неудачника. Его уволили с любимой работы из-за мести, предвзятого отношения, невзаимных чувств. Его любимый человек, который казался тем самым единственным, настолько травмирован, что себя уже плохо контролирует. Его бывший вдруг объявился ни с того ни с сего и стал таким заботливым и добрым, что аж тошно. Родная мать, которую он мечтал встретить всю свою жизнь, оказалась обычной воровкой без чувства совести и подала на него в суд на алименты и судится до сих пор. А теперь еще и его жизнь, а главное, жизнь его ребенка находится под угрозой. Чем же он так провинился в прошлой жизни, что судьба его постепенно отправляет в нокаут. А впереди лишь чернота и одна сплошная безысходность.       — Привет, — робко послышалось вдруг со стороны двери. — Ну как ты?       Кенма повернул голову и увидел там Куроо, который не решался посмотреть ему в глаза, но даже во взгляде в пол увидел огромное чувство вины. Вот только его это ни капли не трогало, а наоборот лишь добавляло злости.       — Зачем ты пришёл? — жестко спросил омега. — Сказать, какой я плохой врач? Или может сказать, что это моя вина в том, что я здесь? — продолжал наседать тот, вспоминая последнюю фразу Куроо перед тем, как он отключился, которая крепко засела в мозгу.       — Кенма прости меня, я просто испугался. Я испугался до помутнения рассудка, что снова могу потерять дорогого мне человека…       Козуме тяжело вздохнул. Не хотелось снова играть роль утешителя, доброй души, которая пожалеет, приголубит, все поймет и простит. Он просто устал от этого всего. Моральных сил не осталось никаких, поэтому он решил сказать ему всю правду, честно.       — Ты испугался за себя. Ты испугался, что тебе опять будет больно. Терять близких людей это тяжело, я знаю, я проходил через это. Но разберись уже с этим. Думаешь, мне не было страшно? Я не понимал, что со мной происходит. И в тот момент мне просто нужна была твоя поддержка. Всего лишь твоя рука на моей руке. А ты требовал от меня каких-то решений, которых я не мог принять, потому что боль застилала разум и не давала мне мыслить рационально.       — Кенма… мне жаль, я…       — Уходи. Я не хочу тебя видеть, — сказал он, отворачиваясь к стене.