Двадцать лет

C'hai vent'anni Ti sto scrivendo adesso prima che sia troppo tardi

Дамиано ещё не стукнуло двадцать, когда он уже твёрдо знал, что хочет быть рок-звездой. Он знал это и в семь, и в двенадцать, и в семнадцать лет. Знал это с момента своего первого детского плача, звук которого разорвал воздух подобно электрогитаре. Когда ему ещё не было двадцати, точного ответа на вопрос, как он собирается этого достичь — как именно собирается открыть в себе рок-звезду, — он не знал. У Дамиано была красивая улыбка, но ему не хотелось улыбаться. Дамиано хотелось почувствовать жизнь у себя на языке, распробовать её, сплюнуть и оскалить зубы. Правильное воспитание и образование в школе не учили его замечать красок вокруг. Школа помогла в одном — отыскать их — Викторию и Томаса, двух неугомонных детишек со светлыми волосами и блуждающими по струнам пальцами. Они были похожи на пакостников-близнецов, голодных на песни, и Дамиано хотелось подарить им все песни на свете. Так они стали играть втроём, пока не пришли к выводу, что им недостаёт ритма, — а если уж они хотят стать великими, то им понадобится якорь, который привяжет их музыку к единой точке. Этан появился в их жизни, чтобы наполнить хаос смыслом, — со своими длинными волосами и дурацкими усиками. Он напоминал какого-то сухопарого шамана из сказки, а, когда сел за установку, все трое только и ждали от него, что повода для смеха. Но под напором мальчика с худенькими запястьями и хмурой складкой меж бровей барабаны обрели душу настоящего бунтаря — под стать им самим. Группа Måneskin официально родилась, когда получила своё датское название. Звучало оно подходяще — загадочно и своеобразно. Томасу этот вариант понравился, потому что Вик произнесла его с совершенно маньяческой улыбкой на лице. Дамиано поначалу был не в восторге, но, когда Вик объяснила им значение, Этан просиял улыбкой, и тот решил для себя: пусть Луна и не освещает Землю так, как это делает Солнце, они вчетвером обязательно засияют так ярко, что людям захочется соорудить себе крылья, лишь бы иметь возможность прикоснуться к ним. Дамиано появился на свет с любовью к рок-музыке у себя в жилах, а Рим подарил ему тройку волчат, упивающихся тем же, чем и он, — светом Луны, музыкой и свободой. Ему ещё не было двадцати, когда он начал подкрашивать ресницы, перестал следовать навязанным правилам и стал понимать, как это — по-настоящему любить себя, каково это — узнавать отголоски самого себя в смехе других людей, и наконец — скалить зубы, чтобы во весь голос, из самого нутра, взвыть волком, голодным на звуки рок-музыки.

**

Этан до двадцати лет вовсе не грезил о становлении рок-звездой. Он и без того красил себе ресницы и носил длинные волосы. Этану Торкио не нужно было никаких оправданий для того, чтобы плыть против течения, — течение само обходило его стороной. Родился и провёл своё детство он в большой семье в доме в пригороде Рима. У них был собственный сад, курочки и двадцать котов. Для ребёнка этого было достаточно. Когда Этан читал, он будто бы загорался изнутри, поэтому читал он много. Каждый раз, зарывшись носом в страницы, он погружался в полное спокойствие, — вот только однажды, отложив в сторону книгу, в которой было слишком уж много иллюстраций и мало интересных рассказов, он вдруг разозлился и без лишней мысли стукнул рукой по обложке, которая захлопнулась с гулким ударом, — и так открыл для себя барабан. Этан узнал, что от удара во Вселенной рождается ритм. У него не было особых стремлений бунтовать или менять общий порядок. Музыка зародилась в нём из эмоции злости, и в ударе он отыскал для себя новый язык — нечто интересное, что ещё больше отдалило его от остальных. Не потому что он так захотел, а само собой, естественным путём, как и всё остальное в его жизни. Поначалу в ход пошли стены и дверные косяки — глухие отзвуки на языке дерева, понятные одному лишь ему. Чуть позже он открыл для себя нечто совершенно новое и прекрасное, когда постучал чайной ложкой по стеклу. Металл же обладал женственным звуком, и от этого Этан тоже был в восторге. Так он взялся играть подручными средствами на всём подряд: стучать камнями по ананасовой корке, ветками дерева — по клетке курятника. У всего вокруг был свой звук, в каждом отдельном пространстве — своя акустика, свой порядок и свой уникальный язык, на котором не было необходимости кричать. Его первый барабан оказался не лучше коробки — в конце концов, когда в твоём распоряжении находится всё свободное пространство на свете, играть сидя на месте не кажется таким уж естественным. Так он поиграл несколько лет, хотя барабан моментально ему наскучил, и тут же продолжил искать музыку в шуме ветра, а в качестве поверхностей использовать двери, металлические мусорные баки и велосипедные колёса. За городом у него было своё безграничное пространство — музыка рождалась из одного хлопка ладонью. Когда мама переехала в центр, Рим пустил прочные корни внутри Этана, и тот маленький ребёнок, утративший прежнее чувство свободы, вновь вдохнул полной грудью. Вик он нашёл через соцсети; с Томасом и Дамиано познакомился уже позже. Виктория тут же ему понравилась, потому что она была девушкой, а девушки всегда оказывались более приятными собеседниками. Но их троица была непохожей на всех остальных — разговаривали они на совершенно исключительном языке. Томас — интересный, немного стеснительный, но с такой искренней улыбкой, будто бы с первого взгляда записал тебя в лучшие друзья. Дальше — сама Вик, которая, будучи девушкой, хохотала громче всех и осаживала взглядом построже остальных. И, наконец, Дамиано. Красивый — это Этан отметил сразу. Дамиано представлял собой проблему — очень большую проблему со сверкающими глазами и хитрым языком змея. Дамиано Давид не был похож ни на одного парня из тех, кого встречал Этан, — у него был свой уникальный шарм, как у настоящей рок-звезды. Под звучание голоса Дамиано Этан выдал, кажется, лучшую барабанную партию в своей жизни, потому что у Дамиано был талант: одним своим присутствием он вызывал у всех окружающих желание быть лучшими версиями самих себя. Этан сразу же полюбил их — что их самих, что их мечту. Их желание заработать себе имя на улицах Рима, разрушая все границы и с гоготом унося ноги от полиции, словно табун диких зверей. Когда-то Рим был империей. Он был известен миру своими гладиаторами, своими богами, войнами и богатством. Рим также породил их — четвёрку волчат с такой неутолимой жаждой внутри, что одной империи им было мало. Этан не хотел быть рок-звездой — он всего лишь искал музыкантов, которые, как и он, будут готовы ко всему — работать в поте лица, воспринимать музыку серьёзно. Знакомство с ними можно было приравнять к чувству влюблённости по самые уши — в них троих, в звучание рок-музыки, да пусть даже во всё то, что его в них раздражало. Он беззаветно влюбился в их крики, в их перепалки друг с другом, в крепкие объятия после ужасных ссор — переплетённые друг с другом тела, как будто поодиночке они не смогли бы дышать. Влюбился в дурацкие танцы и в бессонные ночи. Втроём они помогли ему понять рок-н-ролл, и он безнадёжно влюбился и в него тоже, потому что они сами, рок и их совместное творчество напоминали ему то самое чувство, когда он впервые открыл для себя ритм.

**

— В этом доме точно живут какие-то духи. Такую фразу выдал как-то вечером Этан, и Томасу его слова показались настолько уморительными, что пиво у него пошло носом. В Гарласко никогда не было ничего волшебного — уж точно не до их появления. Дамиано со своим волчьим воем и угловатыми чертами, который ступал так, будто бы хотел оставить после себя на асфальте шрамы. Виктория со своим безудержным смехом, со всеми своими страхами, с умением одним своим взглядом казаться выше, подобно крыльям расправив руки за бас-гитарой. Томас со своей харизмой, своей ссутуленной походкой и манерой отплясывать под ритм рок-н-ролла. И Этан — серьёзный, методичный Этан. Вечно погружённый то в книгу, то в инструмент; сидящий за кулисами мечты такой же, казалось бы, недостижимой, как и обратная сторона Луны. Они появились в Гарласко, и Гарласко вдруг ожил. В том доме не было никаких духов — а были только они, заполонившие пространство своими воплями, набитыми чемоданами, своим танцем жизни. Это они стали теми самыми духами, которые оживили дом и нашли обитель в мыслях людей, которые рискнули их услышать.