Двадцать лет

Они записали Chosen и отправились в тур. Дорога, рейсы, ночи, проведённые в отеле, — вся Италия шлейфом стелилась им вслед. Спали они мало, зато вволю скакали по сцене, заряженные энергией, будто бы каждый день был вечеринкой по случаю чьего-то Дня рождения. Кровь бурлила в жилах — слишком много сахара и слишком много рок-н-ролла. Бывали моменты, когда Этана физически утомлял один лишь взгляд в их сторону. Он понимал их чувство юмора, их шутки, но не всегда вовремя. И не то чтобы он медленно соображал, скорее наоборот — мысли в его голове проносились с такой скоростью, что некоторые вещи он попросту пропускал мимо себя. Этану хотелось рассуждать о великом пространстве, а остальным было достаточно обитать внутри него, только и всего. Но он любил их — любил так сильно, что время от времени приходилось засесть где-нибудь в одиночестве, уткнувшись носом в книгу, чтобы ненароком их не возненавидеть. Дамиано это отвлекало: Этан, погружённый в свой мирок; отдельный мирок Этана, тогда как реальный мир был здесь и сейчас, в этот самый драгоценный момент. Они сжигали после себя мир таким, каким знали его, собирались изменить его, а Этан в это самое время устраивался поудобнее со своей книгой и погружался в совершенно другие миры, хотя его мир находился вокруг — под колёсами фургона, между прядей чёлочки Томаса и на кончиках ловких пальцев Виктории. — Опять «Алхимик»? — спросил Дамиано, засовывая свой нос между лицом Этана и расплывчатыми буквами. Тогда Этан вздохнул, но Дамиано не двинулся с места. Дамиано в принципе не отставал, пока не получал или подзатыльник, или ответ на свой вопрос. — Это такая книга, которую нужно каждый год перечитывать, — ответил Этан, и Дамиано эта шарманка уже давно была знакома. Точно профессор — и такой же дотошный в своих нравоучениях. — Каждый раз делаешь для себя новые выводы. Дамиано во время тура уже едва ли не волком лаял на него в попытках привлечь внимание, но всё безуспешно, — и тогда забил и продолжил себе жить в реальном мире, жить бесконечной дорогой, их новоиспечёнными победами, — всё это без Этана, потому что когда дело касалось Этана, то достучаться до него иногда было невозможно даже хитроумными лазейками. На предпоследнем концерте хотелось плакать. Он чувствовал, что в любой момент может рухнуть в обморок, — и, что ещё хуже, боялся, что если снова выйдет на сцену, если ему ещё раз придется выложиться на полную, то он возненавидит музыку. А после выступления заприметил отдыхающего в уголке Этана — не вполне спящего, но умиротворённого, с закрытыми глазами и бессознательно прижатыми к страницам книги пальцами; в своём маленьком мирке. Дамиано почувствовал одновременно зависть и желание подойти и встряхнуть его — а потом вдруг понял, почему Этану так нужно было иногда закрыться ото всех. Да, он любил читать, но рок он любил больше, поэтому и выделил себе отдельное пространство и не растрачивал постоянно всю свою энергию. Этан читал, чтобы жить. Потому что Этан не стремился сжечь мир дотла; всё, чего он когда-либо хотел, — это изменить его.

**

Разумеется, Этан любит Дамиано. Но любит он его так, как пираты любят сирен, — издалека и закрыв уши, чтобы не захлебнуться в пучине вод, потому что любовь к Дамиано — это самая рискованная вещь в его жизни. Иногда Этан спрашивает сам себя, с каких пор, и не может ткнуть пальцем в какой-то один момент. Быть может, это началось, когда Дамиано в первый раз протянул ему на прочтение кусочек текста, над которым работал, — уставленный кляксами блокнот, исписанный словами, которые танцевали по страницам, как сама жизнь: где прямо, а где косо. Такие же, как и сам Дамиано, — вытянутые, хаотичные, словно вот-вот в спешке сбегут со строк. Возможно, он влюбился однажды вечером за репетицией, когда Дамиано выхватил у него из рук палочки и принялся стучать ими по барабанам, как будто им тоже хотел задать жару, точно как важным синьорам в костюмах, которые устанавливают правила в этом мире. Может быть, это произошло, когда он впервые услышал, как Дамиано рычит в микрофон — утробно, животно, яростно. В тот день была ужасная гроза, Рим призвал своих богов, а Дамиано — своих демонов. Его кожа блестела от пота. И по сей день каждый раз, как Этан вспоминает тот самый рык, он слышит звук дождя. А может, всё случилось ещё раньше. Или после того — когда он впервые увидел Дамиано плачущим. Поникшего духом, разочарованного, с перепачканными чернилами рукавами и зажатой между пальцев сигаретой. В настолько потерянном состоянии, что и не заметил собственных слёз, пока Этан не подошёл к нему и не вытащил сигарету из его пальцев, струсил пепел и затянулся сам. Тогда Дамиано посмотрел на него, как будто бы увидел впервые в жизни. В Европе была зима. И в том гостиничном номере, забитом запахом дыма и чувством ужаса, Дамиано тихонько плакал у Этана на плече. Брошенную на кровать одежду, оставленную на полу пепельницу и кожаную обивку цвета электрик сумрачный свет окрашивал в оттенки пурпурного. Как бы там ни было, Этан влюбился первым. Дамиано был привлекателен, даже когда жевал с открытым ртом, когда надрывно хохотал, когда был вне себя от радости. Он был привлекателен и с макияжем, и сразу спросонья. Он был как чёртов магнит, который приковывал к себе взгляды окружающих и одним зевком мог перетянуть на себя внимание всей комнаты. Дамиано излучал энергетику, о которой Этан и мечтать не мог. Когда он лениво почёсывал свой оголённый живот, Этан ненавидел себя, потому что не хотел быть из разряда тех людей, которые смотрели на Дамиано голодными глазами, но как раз это и чувствовал — ненасытный голод, как у загнанного в клетку животного. Не такого он ожидал, когда отвечал на тот пост в фейсбуке. Он всего лишь искал себе напарников-музыкантов, с которыми можно будет играть, а оказалось, что у судьбы были свои планы поиграть и с ним тоже. Но факт оставался фактом: да, Дамиано привлекательный, но ещё Дамиано — семья, а в собственных братьев не влюбляются. Этан рано понял, что на свете есть боги, любоваться которыми лучше с расстояния.

**

На виллу, где они закрылись, чтобы записать свой первый альбом — от начала и до конца их собственный, их танец жизни, — Дамиано взял с собой книгу, которую благополучно стащил у брата, — и как-то вечером наткнулся в саду на Этана, как раз погружённого в чтение. Только на этот раз Дамиано не стал над ним подтрунивать, а лишь достал свою собственную книгу и невзначай устроился рядом, развалившись поудобнее на траве, по-хозяйски раскинув конечности во всех направлениях, как бы присваивая этот участок себе. Они глянули друг на друга и не обмолвились ни словом, но Этан улыбнулся, и тут Дамиано подумал, что, хоть он и был среди них самым старшим, Этан тоже был в своём роде маленьким взрослым с детским лицом и хлипким телосложением. Он был ответственен и методичен, и рядом с ним груз девятнадцати лет за плечами Дамиано внезапно казался значительно легче. Они по-прежнему с трудом и не без взаимного раздражения находили общий язык, когда дело не касалось музыки. У Этана с Дамиано была небольшая разница в возрасте, но не это их отдаляло друг от друга. Они были настолько разными, что попросту не умели разговаривать на понятном друг другу языке. Конечно, они любили друг друга, ведь были семьёй, но в своём возрасте ещё не умели понимать друг друга, потому что не до конца разобрались ни в границах друг друга, ни в том, как им обоим приспособиться к тому незримому пространству, которое их разделяло. Дамиано много чего хотелось ему сказать, сидя вот так бок о бок на заросшей лужайке; к примеру: «Я понимаю, почему ты так много читаешь и зачем иногда уходишь в себя», или: «О тебе не приходится дополнительно заботиться», или же: «Спасибо за то, что снял с меня этот груз, хотя ты и сам ещё ребёнок». Но Этану не нужны были ни почёт, ни похвала, а нужна была только книга, его свободное для мыслей и творчества пространство и барабаны. Да и Дамиано не особо нужны были слова, если только не в строчках песен. Дамиано был у них за своеобразного сторожевого пса — гавкал, когда приходилось, и глаз да глаз за ними всеми, защищая от неприятностей. Дамиано отчитывал Томаса, ругался с Викторией и поддразнивал Этана. Но взял за правило не позиционировать себя как равного, потому что группе нужен был лидер, а он чувствовал себя перед ними в долгу. Он не рассказывал им о том, что они тоже многому его научили: Томас — своим мастерством, Вик — своим беззаботным смехом, Этан — своей мудростью не по годам. Об этом он молчал, хотя иногда и хотелось сказать им, хотелось позволить себе банальную роскошь перестать быть для всех этим вечным светилом, — но людям нужен был его свет, так что Дамиано сиял, ослепляя, даже если всё, чего ему на самом деле хотелось, — это чуток поугаснуть, приблизиться к простому человеческому и дома, в тишине, читать себе на пару с Этаном. А ещё сказать ему: «Спасибо, что научил меня заботиться о себе».

**

Дамиано так и не дочитал «Портрет Дориана Грея» — забыл его как-то утром в гостиной, где его и обнаружил спустя пять дней Этан, разгребая тот свинарник, в который превратился их диван, — под кипой футболок и игровыми приставками. Он не знал, что книга и до него была без спросу утащенной, но и не почувствовал укола совести, когда молча забрал её себе. Позже, в тихом одиночестве своей комнаты, он поднёс её к лицу и втянул носом книжный запах, потому что эта книга принадлежала Дамиано, а Дамиано уже на тот момент пробуждал какое-то странное, неуверенное чувство внизу его живота. Так что Этан оставил её себе, прочёл в тайне ото всех, влюбился в слова Оскара Уайльда и вдруг всё для себя понял и почувствовал резкое желание заплакать.