Двадцать лет

Когда Этан осознал, что влюблён в Дамиано, ясно стало и то, что ему никогда не выпадет шанс его поцеловать, — так что, когда к нему самому начали проявлять интерес окружающие, желающие поцеловаться, Этан не отказывал им. Пусть никто и не сравнился бы с Дамиано, но не отгородиться же ему от всего мира только потому, что парень, которого он любит, всегда будет видеть в нём исключительно брата. Так что Этан стал целоваться. Сначала — с девушками. С некоторыми. Всегда — в Риме, в те редкие моменты, когда можно было позволить себе небольшую передышку от музыки. А как-то раз на него засмотрелся парень в книжном магазине возле Пьяцца Навона. То был сентябрь, и Этан просматривал раздел мистики и эзотерики в поисках чего-нибудь, что ещё не читал у Кастанеды. Парень был, может, на пару лет старше него самого, с усеянным веснушками лицом. Он улыбнулся на Этана из-под своей чёлки, и тот не мог понять, в чём дело, пока незнакомец не пригласил его на кофе. На самом деле, хоть Этан и не далёк от поцелуев, ничего большего в этом нет: только поцелуи, голые тела, пот и, если повезёт, сперма. На любовь это совсем не похоже. Этан давно научился отделять любовь от секса, и сейчас двигается между этими параллельными линиями, перескакивая с одной ноги на другую между развлечением и любовью. Эти две линии никогда не пересекаются, потому что любовь — это музыка. Барабанное соло. Дамиано дамиано дамиано. Спина Дамиано во время выступления — мокрая от пота, напряжённая. Любимый пейзаж Этана. Любовь — это когда Дамиано даёт ему почитать свои тексты, на том зачаточном этапе, когда они ещё не являются песнями, когда можно подробно рассмотреть всё самое живое внутри него. Когда Дамиано пишет, он будто бы выворачивает себя наизнанку и протягивает им на блюдечке свою плоть и кровь, чтобы они могли наложить сверху звук. Любовь — это когда они перед концертом ведут Вик под руки из-за кулис прямиком на пустую улицу и Дамиано с глазами на мокром месте шепчет ей: «Дыши, малышка», Этан поддерживает бутылку с водой, помогая ей пить, а Томас уверяет, что всё в порядке, ничего страшного не случилось, они рядом и никто не двинется с места, даже толпа фанатов, пока Вик того не захочет. Любовь — это бессонные ночи в Гарласко. Томас плохо спит, Томасу снятся кошмары, потому что ему надо учиться, надо перестать опаздывать, надо быть в Риме, где его ждут, и в то же время здесь с ними, и не разочаровать никого, быть самым лучшим гитаристом в мире, даже если он по совместительству и самый младший. Так что любовь — это они все вместе по ночам, голые в бассейне; это прыжки бомбочкой в воду до изнеможения и вопли на всю округу, потому что если не спит Томас, то не спит в этом доме никто. В конце концов, они всего лишь дети, которые любят друг друга, и, если на рассвете они всё ещё дурачатся, что с того? Им потом ещё много бессонных ночей сочинять новую музыку. Любовь — это когда у Этана случается ступор. В голове у него параллельно звучит тысяча разных мелодий, он пытается сосредоточиться на чтении трёх книги одновременно, не ест и двух раз в день, а спит всего по паре часов в сутки. Но ещё у него есть они, которые заставляют его улыбаться по двадцать раз на дню, и что-то ему таки удаётся с успехом — один раз съязвить Дамиано, дважды поцеловать Викторию и трижды обнять Томаса. Секс с незнакомцами — дело совсем другое. Это весело. Иногда интересно. В процессе секса Этан познаёт, что ему нравится, и заодно делится на практике тем, что узнаёт. Чувствует себя привлекательным в глазах других. Секс — животный, бескомпромиссный, опьяняющий, без обязательств. Секс задействует разные части тела: пальцы, рот, язык, ноги. Секс — это медленно принимать в себя партнёра. Иногда процесс сопровождается укусами. Иногда это Этан входит в партнёра, а не наоборот, а в других случаях проникновения вообще не случается, потому что в сексе главное — коммуникация, а толчки друг в друга — это уже не обязательно. И, хотя в сексе для Этана нет ничего противоестественного, его друзья всё такие же идиоты, поэтому, дабы заранее предотвратить лишние подколки над собой, Этан никогда больше не совершит ошибку, пригласив кого-нибудь остаться на ночь.

**

Тем не менее, много ума не надо, чтобы понять, в чём дело, когда Этан не приходит домой на ужин. Томаса это никак не будоражит — он знает, что Этан всегда возвращается рано утром, когда в Лондоне ещё даже не рассвело, уже из-под душа и настроенный репетировать или гулять вместе с ними по городу. А ещё он иногда приносит с собой булочки с корицей, а Томас очень любит завтракать булочками с корицей, так что ему всё супер, пускай Этан себе и дальше развлекается. Виктория же прямо-таки наслаждается ситуацией. Размышляет вслух: «Интересно, и сколько новых засосов ждать на этот раз?», громко чавкая своими кукурузными хлопьями. Её это так веселит, что она и не замечает, как из уголка рта у неё вытекает струйка молока, а Дамиано даже смеяться не хочется, когда она чертыхается: «Да твою ж мать, прямо на любимую рубашку». Ему тоже всё равно. Так он им и говорит. Он беспокоится, только и всего. Лондон — огромный город, для Этана это — неизведанная территория. Да он, блин, даже язык-то неважно знает. Лондон — это им не Италия, где всё вокруг знакомо. И от этой мысли Дамиано тяжело сглатывает и вдруг задумывается, спал ли Этан с незнакомцами и там тоже и с каких пор это всё вообще продолжается. Рациональная часть его мозга твердит, что он параноик, а Этан имеет право на связи с другими людьми, не имеющие ничего общего с созависимыми отношениями внутри их четвёрки. Но эта рациональная часть вскоре машет ему ручкой, и у Дамиано внутри всё бурлит. Да он спать спокойно не может от одних мыслей о том, что Этан веселится где-то там без них. Точно, говорит он себе. Вот оно что. Это не беспокойство и не любопытство, а просто желание, чтобы Этан был рядом. В один момент Дамиано надоедают размышления, и он решительно берётся за действия — начинает строить по вечерам совместные планы. Этан ни за что не откажется пойти куда-нибудь всем вместе (это попросту не в его природе), так что Дамиано рыскает везде, где только можно, в поисках интересных занятий — а если из-за этого почти не спит, то что с того? Зато Этан с ними, а не с какой-нибудь красоткой, которая ставит ему синяки на голой груди и вытворяет ещё Бог знает какие гадости. Они собираются на ужин в дорогущее заведение на Ковент-Гарден, где они просто обязаны побывать, как заверяет их Дамиано. Вик тоже наслышана о нём. После ужина они ещё долго гуляют по Лондону и делают дурацкие фотки друг друга, которые никогда не выставят в инстаграм. Ходят на все концерты подряд, которые Дамиано им только предлагает. Один из них — джазовый, потому что Виктория басистка, а Этану важно ознакомиться с ритмами, характерными и для других жанров тоже, и никто особо не хочет туда идти, но Дамиано настаивает, так что Томас соглашается, а Этан отменяет свои планы. На рождественской ярмарке на Лестер-сквер они забавы ради покупают себе какие-то самодельные ожерелья и пьют глинтвейн. Вик показывает кукиш Санта-Клаусу, и они бегут со всех ног, когда вдруг понимают, что у них не осталось фунтов, чтобы заплатить за хот-дог, который заказал себе Томас. На открытие галереи в Шордич Вик и Томас идти отказываются. — Но это же совсем рядом, — подбадривает их Дамиано. Томас смотрит на него, как на сумасшедшего — ну, побольше, чем обычно. — Я скорее выдерну себе все ресницы одна за одной, чем пойду на эту хрень. Эта хрень — это открытие выставки концептуального искусства в галерее, которая продвигает новые, юные таланты, творчество только выпустившихся художников. Дамиано терпеть такое не может, но там будет живая музыка, что несколько скрашивает ситуацию. Этан, когда узнаёт об этом, смотрит на него взглядом, который колеблется где-то между удивлением и надеждой: «Ты и в галерею современного искусства?», потому что он, как и все остальные, знает, что Дамиано бы с удовольствием отсосал Рубенсу, но вот на все прочие направления в искусстве после романтизма у него аллергия. Для Дамиано искусство бывает только двух видов: классика и японское аниме. Томас был прав, думает он в итоге, потому что это какой-то кошмар, а живая музыка — даже не музыка, а один сплошной искусственный шум, от которого хочется оторвать себе уши. Люди восхищаются экспонатами, но для Дамиано это всё просто мусор. Ему важна форма, важен текст, какой-то смысл, которого здесь не найти. Он чувствует себя не в своей тарелке, глупым маленьким мальчиком, который так и не окончил школу, так что скорее хватает первый попавшийся бокал спиртного и принимается расхаживать по галерее, как гордый аристократ, кивая окружающим незнакомцам. Они наверняка смеются над ним между собой — что здесь вообще забыл парень в поношенных джинсах, с чёрным лаком на ногтях и львиной копной волос на голове? Но чего они не знают, так это того, что Дамиано не впервой вторгаться в незнакомое пространство, чтобы акклиматизировать его под себя, так что он только улыбается во все тридцать два, чуть приподнимая подбородок, пока у них не отпадут все лишние вопросы и они не увидят, что Дамиано вообще-то тоже часть художественной галереи. Он — часть перформанса. В какой-то момент он теряет Этана из виду. Сначала решает, что тот вышел покурить, но, не найдя его нигде на улице, возвращается внутрь за очередным бокалом шене (или чем бы там ни было это розовое игристое пойло). Выискивает в толпе длинные чёрные волосы и уже вот-вот собирается достать телефон и набрать Этана, как наконец замечает его. Тот сидит один в крохотной комнатке. Снял пиджак, и теперь кроп-топ обнажает часть его плоского живота. Живота, который, как предполагает Дамиано, наверняка в свежих отметинах. В комнатке темно, и звёздное небо отражается на коже Этана. За свои двадцать лет Дамиано ещё ни разу не видел ничего прекраснее. А ведь ему приходилось видеть тысячи рассветов, драгоценности, всё искусство Рима — и ничто, даже сам Колизей, не поражал его до такой глубины души. Эти тени на коже Этана. Сменяющие друг друга образы, созвездия, движущиеся подобно насекомым. Дамиано не особо разбирается в космосе, но знает, что Этану нравится чувствовать себя микроскопическим по сравнению с размерами Вселенной, что это снижает важность его будничных тревог, а осознание того, что он — часть космоса, такого яркого и идеально упорядоченного, дарит ему чувство безопасности. Они такие разные. Дамиано, несмотря на свой страх высоты, всегда мечтал взлететь ввысь. Этан же по жизни ищет ответы в космосе, чтобы крепче стоять ногами на земле. Он улыбается, когда замечает Дамиано. Ничего не говорит, а только протягивает руку в знак приглашения, и Дамиано слушается как бы на автомате — чувствует притяжение внутри, словно от магнита. — Если бы не музыка, — шепчет Этан, чтобы ненароком не разбудить планеты, — я бы, наверное, мечтал стать астронавтом. Если бы Этан не стал заниматься музыкой, Måneskin бы сейчас не существовало, и от одной мысли об этом Дамиано почти что хочется плакать. Вместо этого он сглатывает ком в горле и шутит: — Ты и так инопланетянин, Эдгар. И без того прибыл к нам из далёкого космоса. Этан мягко смеется. В этой чу́дной комнате всё кажется каким-то особенно мягким и плавным. Пальцы у Этана тоже мягкие — Дамиано чувствует это, когда переплетает их со своими и чуть сжимает его ладонь, а потом устремляет взгляд вверх на потолок, разглядывая окружающую их Вселенную. Это странно, потому что руки у Этана в принципе не бывают мягкими — у него жёсткая кожа и на ладонях всегда есть мозоли, шрамы или рубцы. Но сейчас его прикосновения по ощущениям именно такие — кожа, конечно, не как у младенца, а более загрубевшая, но всё же. Удивительно, как Дамиано не замечал этого раньше, но Этан уже мужчина. И это до сих пор странно осознавать. Не только из-за его сексуальной активности. Вообще странно замечать все эти изменения в нём, но Дамиано наконец позволяет себе внимательно рассмотреть его вот так, сидя в отражениях галактик. Его волосы стали длиннее и волнистее, сейчас они почти спутанные, что тоже странно, потому что Этан страшный аккуратист. Дамиано задумывается, когда это он перестал постоянно расчёсываться — было ли это до их летнего тура или уже после Дня рождения. Ещё он думает о том, как такое вообще возможно, чёрт его дери, что он никогда раньше не обращал внимания на точёную челюсть Этана и то, как он напрягает её, даже когда улыбается. Он прекрасен, в ужасе думает Дамиано. А ещё он похудел, потому что брюки у него теперь соскальзывают с бёдер, и виднеется резинка его идиотских рождественских трусов. Весь мир Дамиано тоже куда-то ускользает, руки влажнеют от пота, а внутри всё сжимается от такого Этана, на котором висит одежда; широкоплечего, узкобёдрого и с отметинами на животе. Дамиано не знает, что ему с этим делать. — Спасибо, что привёл меня сюда, — говорит вдруг Этан. — Я знаю, ты такое ненавидишь. И Дамиано ещё совсем недавно согласился бы, вот только он уже не ненавидит ни эту галерею для элитных богачей, ни тот искусственный шум, который они смеют называть музыкой. Потому что сейчас Этан улыбается ему, и вот оно, настоящее чудо, потому что он не прячет свои зубы и искренне щурит глаза, и так Дамиано знает, что Этан счастлив быть здесь, в этой тёмной, звёздной комнате. Он мог бы много чего ему ответить, пошутить и разрушить всё волшебство момента, но вместо этого решает быть честным. — Не ненавижу, — признаёт он. — Уже нет. Он сжимает руку Этана и надеется, что тот поймет: пусть на него Вселенная и оказывает стабилизирующий эффект, Дамиано же чувствует себя вне гравитации, как будто только что взлетел.

**

— Сегодня вечером концерт, — предлагает Дамиано, уже почти по инерции. Они ждут курьера с доставкой китайской еды после особенно напряжённой репетиции. Чуток затянули сегодня. Дамиано написал несколько новых текстов, но они никак не могли подобрать подходящую мелодию, пока не решили взять за основу старый рифф и не сделали из него конфетку, отрабатывая итоговый результат, пока не выдохлись все вместе от изнеможения. — Тебе бы перестать, — предупреждает его Томас. Вик отдыхает у себя в комнате, а Этан освежается в душе, так что остались только они вдвоём, лениво растянувшись рядом на диване. Томас не смотрит на него, пока говорит, а лежит с закрытыми глазами, и от усталости его римский акцент становится заметнее. Дамиано знает, что когда Томас вопреки отсутствию сил и на грани сна ещё выдавливает из себя слова, то, значит, он хочет сказать что-то важное. — Что перестать? — спрашивает он и тянется за сигаретой, чтобы чем-то занять руки. — Строить эту туеву хучу совместных планов. Знаешь, ты нам не мать. Дамиано делает долгую затяжку сигареты, раздумывая над ответом. В итоге решает, что нет смысла делать вид, будто бы он не понимает, о чём речь. Было время, когда Томас его идеализировал, и они оба это помнят, но теперь они на равных, и Томас больше на такое не поддаётся, не выслушивает бредовых оправданий и не боится говорить, что на самом деле думает. Дамиано он таким нравится ещё больше, потому что стоило Томасу снять его со своего надуманного пьедестала, как они стали друг другу гораздо ближе. — Как это — не мать? — наигранно возмущается он. Когда ничего больше не остаётся, Дамиано выбирает театральный подход. — У нас Этан за мать, а ты скорее странноватый дядя, который любит приложиться к подозрительного содержимого чаю и умрёт однажды, съеденный собственными котами. — Ты меня обижаешь, мальчик. Я умру от руки Виктории Де Анджелис. — Ты прав. — Томас открывает глаза, встречаясь с ним взглядом, и сероватый оттенок его радужек по цвету напоминает лондонское небо. — Но тему не меняй, — предупреждает он. — Мы уже не дети. Этан уже не ребёнок. Да знает он. Этан и так всегда вёл себя старше них всех, но только теперь, когда ему девятнадцать, Дамиано изнутри охватывает этот ужас осознания. — Хватит выдумывать планы, — просит его Томас. — Дай ему спокойно спать, с кем он хочет, ради всего святого. Парень хоть научился наконец-то выражать свои эмоции. Томас рад. А для Дамиано это — кошмар наяву. «Спать, с кем он хочет». Этан с кем-то спит. Этан ведёт самостоятельную, взрослую сексуальную жизнь, вдали от дома, вдали от них. Даёт оставлять на себе засосы. Возвращается на рассвете с пакетом булочек с корицей подмышкой, дурацкой улыбкой на лице и взлохмаченными волосами. Да, с одной стороны это бред. Они все занимаются сексом. Иногда даже делятся друг с другом подробностями. Но только не Этан. Сдержанный Эдгар только улыбается с сигаретой во рту и никогда не рассказывает ни о том, с кем он целуется, ни о том, как проводит время в своей или в чужой кровати. Дамиано тяжело сглатывает и тушит сигарету о кокосовую скорлупу, которая у них вместо пепельницы. — Не в этом дело, — говорит он, потому что это правда не так. Томас считает, что Дамиано из братских побуждений пытается уберечь Этана, но сам Дамиано в глубине души понимает, что дело не только в этом, хотя и пока не знает, как назвать это неконтролируемое чувство собственничества, которое у него иногда возникает. — Я просто очень хочу на этот концерт. Томас закатывает глаза, а из другого угла комнаты внезапно появляется Вик, словно бы призванная демонами рок-музыки. — Что за концерт? — спрашивает она. — Скажи, что не очередная джазовая нудятина. — Вообще-то панк-рок. С веяниями инди. Они называют себя Shame, местная лондонская группа, и на этот раз соглашаются все — Этан тоже, который как раз выходит из душа полуголый, с интересом в глазах и мокрыми, взъерошенными волосами. С кончиков его волос на пол капает вода. — А, да, я их знаю. — Да ты их всех знаешь, — хмыкает Томас. — Но почему-то это дядя Дамиано выводит нас на прогулку. Пусть купит себе за это плюшку. Они наспех ужинают, болтают с набитым ртом, и энергия снова в полную силу бурлит в их жилах. Одеваются соответственно — пальто прикрывает лёгкую одежду под низом, хотя в Лондоне и зима, а холод пробирает сквозь сетчатые чулки. Высокие сапоги и эффектный макияж обязательны, потому что никогда не знаешь, кого встретишь на панк-концерте. Погода морозная, но даже холод не может испортить этот вечер. Дамиано оглядывается на них, чувствует внезапный прилив любви и лезет обниматься крепче обычного. Они распивают на четверых бутылку шене, которую Дамиано стащил три дня назад из галереи, и поднимают тосты за рок-н-ролл. Дамиано снова чувствует себя непобедимым и громко воет на Луну, просто потому что может, хотя в небе сегодня и виднеется только месяц. А потом начинается концерт, и музыка окутывает их своим коконом. И в какой-то момент всё катится к чертям собачьим. Томас прав. Пора ему перестать.