Двадцать лет

Дамиано появляется в Лондоне, напевая: «Pleased to meet you, hope you guess my name»*, всем своим видом притягивая к себе внимание, и люди вокруг неизбежно симпатизируют этому длинноволосому дьяволу в шубе. Со своими скулами, о которые можно порезаться, и улыбкой, что чуть ли не делит лицо пополам, он похож на Иисуса Христа, если бы тот недоспал ночку-другую. Они в Лондоне. Все вместе. Скоро Рождество. Всё так, как он и представлял себе в начале года, когда идея чётко сформировалась в его голове, точно как строчка из песни, — эту поездку обязательно надо было вписать в их историю. Вот они и воплотили её в реальность, как воплощали и все остальные свои мечты. — Выучим английский, — предложил им Дамиано одним ленивым римским вечером. Весна вокруг постепенно распускала свои бутоны, и внутри них — тоже. Медленно, стряхивая с цветов остатки долгого, глубокого сна. — Будем ходить на концерты. Тут стало ясно, что Томас в деле, потому что он заулыбался глазами, а если младший в их группе улыбался глазами, то это всегда значило одно — договор с дьяволом уже был подписан. — Надолго? — спросил Этан. Дамиано знал, что у себя в уме он прямо сейчас взвешивает все за и против такого приключения. Но ещё он знал, что Этан тоже в деле, потому что в его вопросе прозвучал нескрываемый интерес, а, когда Этана Торкио что-нибудь интересовало, он не останавливался, пока не получал желаемое. — Может, месяц, — предложила Виктория. — На два месяца, — повысил ставку Дамиано. — Пробудем до конца года. Они переглянулись в замешательстве, но Дамиано только улыбнулся, потому что ему был хорошо знаком этот блеск в чужих глазах. — Но это подразумевает и Рождество, — подсчитал Этан. — В точку! — Рождество вдали от дома, — хохотнул Томас. — Дамиано, да ты гений. — Не говори ему об этом, — упрекнула его Вик, хотя и сама не смогла сдержать улыбки. — Ещё поверит. Разумеется, он верит. Когда его друзья смотрят на него так, словно его мечты — это и их мечты тоже, Дамиано чувствует себя грёбанным Леонардо да Винчи, великим гением, потому что любая идея, на которую согласны все четверо, просто обязана быть лучшей идеей на свете. Поэтому, когда они приземляются в аэропорту Лондиния, Дамиано ступает по асфальту как недавно падший ангел, вышагивая на своих каблучищах и горланя строчки из песни The Rolling Stones, и с таким его настроем у оставшейся тройки не остаётся выбора, кроме как присоединиться к нему — конечно, с улыбками императоров, которые прибыли отвоевать своё.

**

Лондон произошёл из шрама. А уже вследствие родилась музыка: скрип пружин, тиканье Биг-Бена и шум дождя. Когда открылись первые фабрики, то родились на свет и припевы, и мир начал распадаться на части в порядке Макиавелли. Поэтому чуть позже здесь появился Питер Пэн — чтобы подарить потерянным детям дух панка и вернуть на улицы анархию: с волшебной пылью, без каких бы то ни было установленных порядков. В Лондоне четвёрка волчат поселяется недалеко от Брик-лейн по двум причинам: во-первых, этот район им уже знаком, а во-вторых, здесь в округе много магазинов винтажной одежды, а Виктория требует, чтобы ей «было, чем заняться, когда мне наскучат ваши лица». Ещё они снимают студию для репетиций поблизости, потому что физически не могут больше недели провести без игры — с таким же успехом можно было бы умереть от жажды. Они составляют для себя удобный распорядок дня, состоящий из репетиций, занятий английским и партий в видеоигры, а оставшееся время тратят на посещение концертов живой музыки — в основном по вечерам, но иногда и после обеда. Панк, рок, классика, фанк — да что угодно. Они приехали в Лондон, чтобы впитывать музыку, как вампиры — кровь, так что именно этим они и займутся.

**

Лондон пробуждает воспоминания об их туре по Европе, только в этот раз здесь ещё лучше. Теперь они снимают дом не на колёсах, и места в нём как раз достаточно, чтобы у каждого было своё отдельное пространство, и, хотя они по-прежнему продолжают загромождать собой пространство друг друга, потому что поодиночке жить просто не могут, тишины и покоя тоже с головой хватает. В Лондоне идёт 2019 год, когда Этан Торкио ослабляет свою бдительность и впервые приводит в их общий дом кого-то чужого. По правде говоря, он не планировал приглашать никого домой. Он даже на вечеринку идти-то не хотел, но тут вечеринка прибыла на дом, а ему только недавно исполнилось девятнадцать. Рюмка-другая водки сверху помогала скрасить ситуацию, так что Этан выпил ровно столько, чтобы не чувствовать себя среди всех манекеном в витрине магазина. Он танцевал вместе с толпой, а, когда кто-то из гостей достал баночку блёсток для лица, пролепетал: «Да, конечно» со своим сильным, едва разборчивым акцентом и подставил скулы, чтобы на них можно было нанести макияж. Как для лондонской зимы, так одеты все были довольно легко, но это ничего страшного, потому что народу сегодня было заметно побольше четверых, а алкоголь согревал изнутри. Они танцевали. Этан помнит такую картину: мостик над Темзой, тьма и туман на улице, звуки рок-музыки откуда-то сзади и Дамиано рядом — без рубашки, промокший от пота. Взгляд Этана невольно задержался на его голой груди; на идеально ровных, белых зубах. Дамиано улыбался во все тридцать два, и Этану хотелось поцеловать его прямо в острые клыки. А затем появилась девушка. Томас отплясывал, ничего вокруг себя не замечая, как будто больше никого и не существовало. Это Вик первой обратила внимание на девушку, и все не задумываясь решили, что она направляется к Дамиано, потому что ну правда, кто бы не хотел подойти к Дамиано познакомиться, особенно дама с такой львиной гривой и ярко накрашенными губами. Но не тут-то было — девушка остановилась возле Этана, и сквозь музыку было слышно только пронзительный смех Виктории. Девушка что-то ему сказала, но он не понял, что именно. Он вообще ничего в этот момент не понимал — ни языка, на котором она говорила, ни того, почему выбрала его вместо мальчика с золотыми крыльями. Толпа толкалась со всех сторон, потная кожа липла к чужой потной коже, а девушка не двигалась с места, улыбаясь ему своими контрастно-чёрными губами, очень красивая. Расстояние между ними было таким незначительным, что где-нибудь в другом месте, при других обстоятельствах он мог бы запросто услышать запах её духов. Здесь же он чувствовал только вонь бензина, табака и пота, и от этого стало как-то тревожно. Ему резко приспичило закурить. Девушка продолжала что-то говорить, а он только и мог, что улыбаться ей в ответ, чтобы не показаться грубым, хотя на самом деле не понимал ни её языка, ни даже расслышать её голос из-за музыки толком не мог. Он повернулся сказать друзьям, что выйдет покурить, но никого из них уже не было рядом. Томас восседал в будке диджея, без рубашки и размахивая своими руками-палочками, словно бы пытался взлететь. Вик и Дамиано чокались друг с другом в баре. Этан повторил: «Я собираюсь покурить», в этот раз обращаясь к девушке, которая тоже ничего не поняла, но всё равно зачем-то пошла следом за ним на выход из бара прямо на холодные улицы Лондона, а потом и на Брик-лейн к ним на квартиру. Можно было винить во всём водку, хотя на самом деле виноват был Дамиано — Дамиано и его идеальные клыки. Он не понимал ни слова из того, что говорила девушка, но ему понравилась её дерзость и то, как она без спросу вытащила сигарету у него изо рта, затянулась и облизнула свои зубы. Он поцеловал её, потому что у неё тоже были острые клыки, а Дамиано ни за что бы не дал ему поцеловать свои, — так что Этан поцеловал девушку, и это оказалось довольно приятно. Оказалось очень даже здорово.

**

В Лондоне утро, когда Дамиано предстоит осознать, что Этану — их Эдгару — не чуждо понятие секса. Холод собачий, хуже некуда, а он без пижамы. Ресницы слиплись из-за несмытой туши. На нём только халат — наверное, Томаса, судя по карманам, забитым бумажками и замаранным чем-то липким, точного происхождения чего Дамиано определённо не хочет знать. Он никак не может найти свою пачку сигарет. Это точно запомнится ему навсегда: тщетные поиски хоть одной сигаретки, грязная кофеварка и паршивое настроение. Желание выпить свежего кофе, но при этом полное нежелание идти самому заваривать его. Нет ничего хуже, чем лишние усилия, когда ты просыпаешься в Лондоне после попойки и всё, что тебе нужно, — это чтобы кто-нибудь сделал тебе чашку кофе и дал прикурить сигарету, чтобы согреться. Их лондонская квартира — один сплошной свинарник. Разбросанные на полу куртки, заполненные до краёв пепельницы и не убранные с дивана карты Uno. На зеркале в прихожей следы от помады. С холодильника свисает лифчик, а стрёмную картину с цветами прикрывает плакат с Винни-Пухом. Прошлой ночью был какой-то дурдом. Вик пригласила в гости знакомого, а этот знакомый притащил ещё больше народу за компанию, и Дамиано пришлось вспоминать названия всех известных ему пабов в Лондоне. Ощутил себя панк-роковым принцем Англии. Но утро — это уже вообще ни в какие ворота. Из ванной торчат чьи-то ноги. Дамиано надеется, что это не труп, иначе у них у всех будут проблемы. Потом почти что радуется, что наконец-то нашёл сигареты, но под всей этой кучей хлама оказываются одни только пустые пачки. А потом из комнаты, широко зевая, выходит девушка. Брюнетка, среднего роста — чем-то похожа на Марлену, но не совсем. А следом за ней — Этан. На веках у него остатки блёсток, на груди — отметины. Дамиано в этот момент кажется, что он будто бы смотрит фильм в кинотеатре под открытым небом — он вдруг слишком далеко, где-то не здесь, а всё вокруг отдаёт каким-то слишком сильным эхом. Этан улыбается, и это единственное в данной ситуации, чему Дамиано не удивляется. Этан и его улыбки с закрытым ртом ему знакомы — он же вечный джентльмен, синьор вежливость. Единственный человек в мире, который может проснуться рано утром с улыбкой на лице. Девушка целует его в губы, и Дамиано едва не давится от ярости. Чужим нельзя целовать Этана, думает он. Только они имеют право целовать Этана. — Ещё увидимся, — заверяет она. Дамиано не знает, понимает её Этан или нет, но видит, как он улыбается и кивает в ответ. Видит и то, как улыбка сходит с его лица, как только дверь закрывается. — На тебе мой халат, — тут же говорит он, поворачиваясь к Дамиано. Это упрёк, и они оба это знают. Этан смотрит на него как на проныру, как будто бы Дамиано специально вклинился в их прощальный момент. — Скажи, что у тебя есть прикурить, — умоляет он, потому что ещё такая рань, а в этом доме перецеловалось уже слишком много губ. Этан заваривает кофе, и они делят на двоих пачку сигарет, которую успевают выкурить ровно наполовину до того момента, когда Лондон с громким зевком просыпается и составляет им компанию. Они оба молчат. Тишина заряжена электричеством сродни разряду молнии. Этан не одевается — холод его не тревожит. У Дамиано наконец получается проглотить этот дурацкий ком в горле. Он указывает на отметины у Этана на груди и выдаёт: — Твой кинк? Это должна была быть шутка. Подколка. У такого изящного, застенчивого и нежного Этана на груди засосы и следы от зубов, и это ново, поэтому Дамиано пытается вести привычную для них игру — цепляться за новые побрякушки, пока не надоест. Однако что-то выдаёт его — может, усталость, а может, на лице какое-то говорящее выражение, потому что Этан только приподнимает бровь и заявляет: — Я джентльмен. Ничего тебе не скажу. Дамиано и не то чтобы горел желанием знать все подробности, но в противовес словам про джентльмена у Этана на губах проглядывается мелкая ухмылочка, сверкают глаза и выдвинута вперёд точёная челюсть. Веет какой-то опасностью. Тут Дамиано понимает, что подробности ему таки нужны, а желательно все и сразу. Секс в контексте с Этаном — что-то столь же странное для восприятия, как и рифма, которую находишь в последнюю минуту, и в то же время такое же простое — точно как одно слово, которое напрочь всё меняет. Всё резко становится бессмысленным, и в то же время смысл будто бы уже и не важен. Лондон родился из трещины, поэтому не удивительно, что в этом городе и внутри Дамиано тоже что-то трескается и лезет наружу, потому что у Этана на груди следы от зубов, а он не может отвести взгляда. На острых скулах остатки блёсток. Когда это их барабанщик с детским лицом и несуразными повадками успел вырасти вот в это? Его женственная манера укладывать волосы. То, как он сидит, скрестив ноги — даже дома весь из себя интеллигент. Его широкая спина и бёдра, костлявые и узкие, как будто вот-вот сломаются, как на него ни взглянешь. То, как он курит. Аккуратно, медленно затягиваясь и через раз слегка облизывая губы перед тем, как выпустить дым. Это холодное лондонское утро будит Дамиано резко и внезапно. Открывает ему совершенно нового человека, в которого превратился Этан. Такого, который спит с девушками. Которому не чуждо понятие секса. Статного. Очень красивого. Он теряет дар речи; закуривает новую сигарету, чтобы хоть чем-то занять руки, и молится себе под нос — во имя Отца, и Сына, и грёбанного Святого Духа.

**

Остальные воспринимают всё попроще. Виктория видит Этана и вопит: «НАШ МАЛЫШ — РАЗВРАТНИК!», когда замечает следы на его груди. Этан закатывает глаза, а Дамиано только тогда вспоминает, как дышать. Вот это уже больше в их духе. Ноги в ванной шевелятся. Труп, который на самом деле не труп, а Томас, фыркает и умоляет их «позакрывать СВОИ РТЫ, ГОСПОДИ ТЫ ИИСУСЕ». Но Виктория вцепилась мёртвой хваткой, поэтому она лишь толкает Этана в ванную и кричит Томасу: «ПОСМОТРИ, ЧЕМ ЗАНИМАЛСЯ ТВОЙ РАЗВРАТНЫЙ РЕБЁНОК», и Дамиано слышит шакальный смех Томаса Раджи, словно фальшивое гитарное соло, и цвет вдруг возвращается к его лицу, и он тоже смеётся. Когда Этан, который никогда не краснеет — даже когда Вик демонстрирует всему миру его самые нелепые трусы, — выходит из ванной, красный как помидор, бормоча себе под нос: «Как дети, блин», Дамиано решает тоже подключиться — ну а как тут не подключиться к повестке дня, если это так легко. Поддразнить Этана. Теперь, когда он знает, что Этана можно заставить покраснеть, и не только от гнева, то игра становится в разы интереснее. Смех Томаса всё ещё слышится откуда-то сзади, когда Дамиано проталкивается в комнату Этана — и его улыбка тут же меркнет, стоит ему сделать вдох. Секс. У Этана в комнате разит сексом. — Хоть ты сжалься надо мной, — умоляет его Этан, пытаясь найти свою рубашку между валяющихся на полу смятых простыней. Дамиано не может на это смотреть. У него всё сжимается внутри и всё прочее в этом духе. Беспорядок на кровати. Стоящий в воздухе запах. Длинные растрёпанные волосы Этана и барабаны в углу. Это тот самый парень, который улыбается глазами и до невозможности мягок во всём, кроме музыки. Видимо, для Этана секс и музыка — одно и то же. И от этого у Дамиано отпадает всякое желание смеяться. — Проветри, — говорит он, поскорее убираясь из комнаты. — Тут воняет, Эдгар.