«Лучшая возможность узнать можешь ли ты доверять человеку — довериться ему.»
— Эрнест Хемингуэй
От сожительства с лордом в течение нескольких дней — если это можно так назвать, — Итан, конечно, ожидал худшего. Из-за образа импульсивного психопата, ставящего на трупах эксперименты в собственном подвале, Гейзенберг долгое время не вызывал особого доверия у англичанина. Иногда Уинтерса передёргивало от внезапных мыслей, что однажды он проснется от холодного металла под спиной и обнаружит себя на той самой кушетке, где ему впервые меняли бинт. Однако страшные мысли не оказались правдивыми. Карл в принципе никак не посягал на безопасность Итана, посягал лишь на личное пространство; были случаи, когда он мог зайти в комнату без стука, проверить бинты и уйти, не проронив при этом ни единого слова, он мог за ужином устроить мозговой штурм или втянуть англичанина в двухчасовое обсуждение бесчеловечных исследований. Но по большей части, Гейзенберг пропадал на весь день, по-видимому, на какой-то работе и только вечером Итан встречался с ним; во время ужина они оба молчали не в силах найти подходящую тему для беседы.
Во время молчаливой трапезы Уинтерс задавал сам себе вопрос, действительно ли он хочет поговорить с лордом или ему просто некомфортно находится тут, и он пытается снизить градус собственного эмоционального напряжения. Все разговоры начинались с дежурного вопроса, в котором скользила сплошная неловкость:
«Как ты?» , за ним следовало безэмоциональное
«Нормально. Что со швами?» , потом небрежно брошенное
«С ними все хорошо» . На этом разговор и заканчивался. Остаток ужина мужчины наслаждались едой, смотря в окно и наблюдая за садом, в котором медленно сгущались вечерние сумерки.
Спустя несколько дней в доме лорда после «догонялок» в лесу Карл подробно рассказал мужчине о всех материалах, что он использует для смены бинтов.
Сначала Итан не понял, к чему это, но Гейзенберг выразился достаточно красноречиво: «Ты уже baiat mare, сам себе бинты сменишь. Мне уже некогда с тобой возиться!». «Я тебе не ребенок, чтобы нянчиться со мной!» — фыркнул тогда Уинтерс, на что Карл лишь ухмыльнулся, левитируя к кушетке поднос с уже известными материалами для перевязки, а после, сунув руки в карманы домашних брюк, ушел наверх, оставляя мужчину в пропахшем трупами, формалином и кровью подвале-лаборатории.
С того дня Итану пришлось учиться менять бинты себе самостоятельно. Полное одиночество в пустом подвале играло с сознанием злые шутки, Уинтерсу постоянно казалось, что из холодильных камер сейчас кто-то, сто процентов, вывалится на холодный кафельный пол. От мыслей с подобным развитием событий пальцы начинали подрагивать, а любой резкий звук заставлял вздрогнуть. С тремя пальцами было и так неудобно, а когда обе руки с ножницами и банкой, где плескалась настойка календулы, тряслись от холода помещения — становилось ещё хреновее.
У мужчины появилась возможность беспрепятственно покидать «резиденцию», чтобы подолгу гулять по городу, рассматривая достопримечательности, или несколько часов расхаживать по парку, делая маленькие наброски деревьев и различных цветов в дневнике, или медленно осваивать азы местного языка; за невысокую цену он даже смог приобрести толстенький карманный англо-румынский разговорник у Герцога, который, как казалось, ни на сантиметр не сдвинул с места свою повозку. Крупный торговец выделялся среди прочих на площади, он был раза в три крупнее обычного человека и потому создавалось впечатление, что Герцог заправляет всей торговлей, словно серый кардинал, надзирающий за исправной работой рынка.
Первыми, на ком Итан практиковал свои только зарождающиеся познания в этом индоевропейском языке, стали Костаке, подсказывающий правильное ударение или произношение того да иного слова дворецкий, и Гейзенберг, который даже пожертвовал мужчине пару книг по состоянию похожих на те, что Уинтерс видел на полках в импровизированном морге, размещенном в подвале.
—
Poftă bună , — начинал выдавать за ужином англичанин. Следом лорд, закуривая сигарету и стряхивая черный порошок пепла в до того чистую пепельницу, с ноткой одобрения произносил:
—
Nu e rău — nu e rău, Ethan.
А входившая в огромную залу столовой Габи, держа в рука подносы с дымящейся едой, сдержанно отмечала, сглатывая последние «r» из-за акцента:
— Каждый день ваш румынский становиться все лучше и лучше, мистер Уинтерс.
—
Mulțumesc, Gabi , — улыбался ей в ответ Итан, забирая с подноса чашку с зеленым чаем. Краем глаза он замечал подозрительные взгляды со стороны Гейзенберга, демонстративно отворачивающегося и пускающего огромные клубы вонючего сигаретного дыма, которые с лёгкостью улетучивались в приоткрытое французское окно. «
Думает, я не вижу! » — потешался мужчина в мыслях над лордом.
***
Здравствуй, Мия, я очень скучаю дневник. Я до сих пор не знаю, почему и зачем каждую запись здесь я начинаю с инфантильного «здравствуй, дневник» … словно он сможет мне что-то ответить, подсказать или поддержать, сколько бы себя я в него не вложил. Хотя по сути, это лишь отражение моего внутреннего мира. Ну и хер с этим дневником! Раны затягиваются. Во многих смыслах. Швы на животе и… Мия, Роза, я отпускаю вас. Уже июнь. Тут достаточно тепло, так что я спокойно могу сидеть вечерами на балконе, хотя чертовы насекомые все портят! Раздражают. Прям сильно.
Несмотря на миролюбивую и относительно спокойную оседлую жизнь Уинтерса продолжали мучить воспоминания, обращенные сознанием в кошмары, из-за которых мужчина подскакивал посреди ночи, дыша, как долго гнавшаяся за неизвестной зверушкой-добычей, умело скрывающейся в лесных дебрях, собака. После таких пробуждений англичанин долго не мог заснуть. Даже подумать было не о чем. Он мог взять дневник и делать бессмысленные записи и зарисовки, включив неяркую лампу на тумбочке, чтобы просто расслабиться — хотелось переключиться на что-то другое. Как Итан понял далее, больший успех для успокоения нервов, расшатанных событиями последнего года, имели минуты, проведенные на балконе, освещенном сероватым лунным светом.
В очередной раз выходя на балкон, залитый светом ночного спутника земного шара, со стулом в руке Уинтерс перевел взгляд на балкон справа, который принадлежал неизвестно кому. Все разы, когда англичанин выходил на балкон, соседний пустовал. Хотя в этот раз мужчина понял, чей балкон это был. На таком же, как и у Итана, стуле сидел Гейзенберг, делающий глубокие затяжки и стряхивающий пепел за балюстраду балкона.
— Интересно, что же такое может встревожить англичанина, который в одиночку прикончил мое творение? — как бы невзначай спросил Карл, выдыхая облачко дыма, стряхнув черный порошок пепла, а затем повернулся к Уинтерсу. На лорде была обычная белая майка и домашние брюки. Свет луны блестел на распущенных седеющих волосах Гейзенберга. Не скрытый за линзами очков взгляд на испещренном глубокими шрамами лице с неподдельным интересом изучал стоящего напротив Итана. Он напоминал англичанину мистера Элдриджа, жившего, напротив. Тот был обычным офисным клерком, курившим ночами на веранде домика. Мужчина видел его, выходя на ночные дежурства. Элдридж, завидя соседа, хитро подмигивал, а потом делал вид, что Уинтерса не существует, и продолжал умиротворённо докуривать.
— Может, это самое творение, — съязвил Итан, ставя стул. Гейзенберг усмехнулся и повернул голову к лесу, делая глубокие и длинные затяжки.
— Так что ты тут делаешь ночью? — спустя минуту спросил Карл. Итану хотелось поближе рассмотреть необычные радужки лорда, но взгляд, который до этого все время был скрыт за тонированными линзами, теперь с интересом скользил по лицу Уинтерса, вызывая странные ощущения у мужчины.
— Прошлое, — уклончиво ответил мужчина, дотронувшись до кольца на цепочке. Он сложил локти на балюстраду. Взгляд устремился в глубины черного леса, окутанного одеялом ночных теней. Перед глазами стоял образ Мии с Розой на руках, окутанных пламенем. Из глаз и ртов любимых Уинтерсом людей вырывалось дикое пламя. Складывалось ощущение, что и жена, и дочь состояли из цветного огня, принявшего провоцирующие сознание образы. Мия пыталась заговорить с мужчиной во сне, качая Розмари на руках, но при каждом слове из ее рта валило жаром, а потом оседало пеплом на черноту несуществующей под ногами плоскости.
— Та же фигня, — хмыкнул лорд, откинувшись на спинку стула и сложив ногу на ногу. В небо длинным призрачным караваном поднимались облака сигаретного дыма.
Молчание. Уинтерс часто чувствовал себя неловко, когда между ним и собеседником образовывалась пауза, при которой мужчина чувствовал почти маниакальную потребность заполнить висящую в воздухе тишину каким-то пространным вопросом; пожаловаться на погоду, обсудить спорт и прочие формальные темы стандартной светской беседы. Итан боялся молчания. Казалось, каждый, кто молчит — ненавидит мужчину в душе, а потом притворяется, что все нормально — собеседник всего лишь думал. Но в обществе Гейзенберга у Итана потребности заполнить паузу не возникало. Странное и так давно забытое чувство уюта и правильности момента.
— Я уезжаю завтра, — первым прервал ночную тишину Карл, выкидывая докуренную сигарету за балкон. «А если спалит лес к чертям?» — нахмурился Итан, но лорд, приняв это на свой счет, усмехнулся. — Что? Грустить будешь? Привязался что ли?
— Да ни капельки, — не успев подумать, ответил Уинтерс, пожимая плечами. Часто мужчина находился в дисбалансе: то он слишком долго и упорно думал, то он выдавал первый попавшийся в голову ответ, даже если он был самым несуразным и бессмысленным.
— Сейчас было обидно, — качнул головой лорд, слабо приподнимая уголки губ, словно слова Итана не имели никакого смысла.
— Тут скучно, — констатировал мужчина, повернув голову к Гейзенбергу.
— А тебе нужен парк развлечений?! Прости, Итан, но это сугубо рабочий город.
— Просто… — в голове Уинтерса проносилось не так много мыслей, в основном, они были о ежедневных занятиях здесь — подъем, завтрак, прогулка, можно пропустить обед, еще прогулка, ужин и «отбой». — Все это напоминает тюрьму.
— Если бы ты был преступником, то я бы тебя использовал вторично.
— Что, прости?
— Люди — это просто материалы, из которых строится общество, понимаешь? Каждая деталька уникальна, к каждой нужен особый подход! — лорд порылся в карманах брюк и чертыхнулся, когда понял, что забыл сигареты и портсигар в комнате. — А всякая падаль, шваль, преступники и отбросы — это вторсырье, которое можно использовать повторно, но уже в других целях, где они уже обретут смысл и будут качественно выполнять свою работу для поддержания целостности общественных механизмов!
— Дай угадаю, это все те существа в лесу? — вспоминая о лесном «
марафоне», где вторым главным действующим лицом в этом акте была тварь с ножами-пальцами и пришитой волчьей мордой, Итан, мотнув головой, поежился.
— А ты смышлёный малый!
— Стой, — нахмурился Итан; в голове шел быстрый мыслительный процесс, сопоставляющий все показания и факты. — То есть ты ловишь всяких гадов, а потом делаешь из них… «
борцов за справедливость»? У вас нет тюрем? — мужчина изобразил кавычки пальцами.
— Ну… с кладбища таскать тела — не вариант! — развел руками Гейзенберг. — А то народ взбунтуется еще. Знаю. Было дело.
— Ты и с кладбища таскал? Ты… ты просто… У меня просто слов нет! — осуждающе произнес Итан, рассуждая про себя:
«Мне кажется, неудивительно, что люди взбунтовались. Не думаю, что осквернение могил их родственников народ воспримет нормально и с радостью будет наблюдать за копающим могильную землю лордом. Интересно, как Карлу удалось сохранить «покой в городе»?» .
— Не надо так осуждающе на меня смотреть! Ты можешь просто сказать: «
Карл, ты такой умный! », — засмеялся лорд, а затем с тоном педагога произнес. — Но сейчас я использую либо живых, либо недавно умерших, поскольку они лучше всего подходят для создания патруля и «
пограничников».
— Это не отменяет того факта, что эксплуатировать преступников, как материал для исследований —
незаконно! — потер переносицу Уинтерс.
—
Я тут закон, — твердо ответил лорд, скрестив руки на груди и пристально глядя на англичанина. — Да и никто не говорил, что правосудие дается легко.
— Но они же
тоже люди!
— Выбравшие сторону беззакония. Что одна жизнь преступника по сравнению с населением целого города? — тяжело вздохнул Гейзенберг, поднимаясь со стула, и сунул руки в карманы. — Итан, чтобы сохранить порядок в обществе необходимы радикальные меры!
— Необязательно, — попытался возразить Уинтерс, но Карл поднял руку, мол «все, на сегодня закончили дискуссию».
— Если тебе столь скучно, можешь поискать работу, — перевел тему лорд.
— Без проблем, — пожал плечами Итан, тоже поднимаясь с места. «Конечно, без проблем! Я же на уровне носителя владею румынским!» — усмехнулся про себя англичанин.
— Но завтра ты едешь со мной, так что выспись и собери манатки! Утром выдвинемся, — Гейзенберг ткнул пальцем на англичанина. Тон был твердый, приказной; начнешь перечить — тебя проигнорируют, повторят приказ-или-же-все-таки-приглашение.
— А я-то тебе зачем?
— За компанию со мной поедешь, развеешься, к тому же, — лорд взял в руки стул, силой мысли открыл двери балкона и удалился в комнату. Уинтерс сел обратно на стул, не в силах уйти, хотя усталость свинцовыми тисками сдавливала голову. «Господи… Как я здесь вообще оказался?» — вопрос, часто задаваемый сознанием мужчины, вновь эхом раздался в голове. Итан вздохнул, потирая виски.
***
Утро прошло в спешке. Сразу после пробуждения Итана начал собирать вещи в саквояж. Новые рубашки, которые ему принесла Габи, кошелек с деньгами, часы, показывающие, что сейчас семь часов утра, пистолет с патронами на всякий случай, нижнее белье, дневник и карандаш. В саквояже оставалась еще уйма места, которая самую малость напрягала Уинтерса. Он снова чувствовал себя солдатом. К счастью на завтрак спускаться не пришлось — чай и бутерброды с омлетом ему на подносе принес Костаке.
— Лорд попросил Вас поторопиться, мистер Уинтерс. Как только будете готовы — спускайтесь на крыльцо.
— Хорошо, спасибо, Костаке. А Гейзенберг ничего не говорил, куда едет? — поинтересовался Итан, делая глоток чая и потирая кольцо на цепочке. «Желтый чай» — приподнял уголки губ англичанин, наслаждаясь вкусом теплого напитка.
— Лорд собирается посетить столицу, сэр.
Уинтерс кивнул, вспоминая карту и прикидывая, сколько они туда будут добираться. «Несколько часов… Я ведь продержусь. И не такое проходили!» Он мог только гадать, с какой целью Карл собирается ехать в столицу, а главное — на чем. Сознание предоставило мужчине образ лорда на коне, собранном из различных и неподходящих частей металлолома. Времени на столь детальные предположения не было. Быстро позавтракав, англичанин на три раза проверил все вещи, проверил, ничего ли он не забыл взять, что могло бы ему под любым предлогом понадобиться.
Окинув комнату напоследок внимательным взором, Итан, держа в руках саквояж, хлопнул дверью, словно уверял себя — обратной дороги уже не будет. Он также хлопнул дверью дома в Плимуте, отправляясь в путь.
Утренний воздух был немного прохладным, наверное, пятьдесят семь градусов по Фаренгейту. На крыльце лорда Уинтерс не нашел, потому решил выйти со двора, где Карл в черных очках, шляпе, мятом плаще и обнаружился. Сидел в автомобиле, похожем на Ford с индексом A. Повернувшись к Итану, Гейзенберг улыбнулся.
— Bună dimineața, — поприветствовал англичанина лорд, кивая. Уинтерс осматривал машину, пока Карл самоуверенно не произнес. — Нравится? Сам собрал!
— И тебе доброго утра, — Итан открыл переднюю дверь и сел в салон. Конечно же, ту пахло табаком — а как же без этого?
— Поехали, — Гейзенберг повернул ключ зажигания, раздался характерный рев двигателя. А затем завертелись колеса, машина двинулась по направлению в столицу.
