Конституция от Олега

Я снял квартиру, едва ли отличимую от тысячи других съемных однушек Петербурга. Я слишком поздно подумал о том, что Сережа предпочитает что-нибудь получше, но и от такой квартиры мог быть прок — здесь миллионера и филантропа (меня искренне воротило от этой избитой формулировки) будут искать в последнюю очередь. В единственной просторной комнате стояла двуспальная кровать, которая отошла Сереже, и диван, на котором разместился я. Сережа почти отрубился еще по дороге сюда, а уж упав на горизонтальную поверхность, забылся мертвым сном. Зато я наоборот не мог уснуть — короткие майские ночи к этому располагали. Я смотрел на спящего Сережу и думал, что мы снова вдвоем. Раньше это было аксиомой. Вначале детский дом, потом университетское общежитие и, наконец, та шикарная четырехкомнатная квартира на набережной, полностью удовлетворявшая богемному вкусу Сережи. Последний раз мы были вдвоем после презентации первой версии «Вместе». Это было вечером в ресторане — десятки приглашенных людей, Сергей в центре внимания в сиреневой рубашке и белом костюме. Он из тех, кто даже много выпив, ведет себя как ни в чем не бывало, но потом достаточно одного глотка, чтобы оказаться за гранью. Именно в ту ночь Сергей перешел черту, выйдя на прохладный ночной воздух, начал бормотать, глядя на меня сияющими глазами: — ...Это все благодаря тебе... Я сдержанно соглашался, потому что если «Вместе» от кого и зависело, то не от меня. Я, конечно, всегда был рядом, но фоном, вторым планом. Меня почти раздражала моя несостоятельность вне Сережи, уверенно приближающегося к новой российской интеллектуальной элите. — … я люблю тебя. Это отвлекло меня от своих мыслей. — Что? — мне показалось, что я ослышался. — Я тебя люблю. Я не ослышался. Но ведь он говорил не в том смысле, в котором я подумал. Видимо, для него нормально говорить такое другу, не имея в виду, что он любит в том смысле, в котором любят женщину. Сергей стоял близко. Приглушенный свет из ресторана мягко освещал часть его лица. Мы всегда были рядом, были близки: в детстве держались за руки, сталкивались коленями и локтями, видели друг друга в худшие моменты нашей жизни, даже спали вместе. Но то, что сделал Сережа, было таким внезапным и таким наглым нарушением моих границ, что я застыл, позволив ему меня поцеловать. Он должен был знать, что я отреагирую неадекватно, что для меня это неприемлемо. И все равно вцепился в меня как клещ, настырно и крепко, так что вырваться удалось не сразу. Я отошел от него, огляделся по сторонам и громко отчетливо, как актер на сцене, сказал: — Какая гадость. Он смотрел на меня с застывшим лицом и только в широко раскрытых глазах плескалось охватившее его горе. Честно говоря, мне тогда было не до него. Я вытер губы тыльной стороной ладони, усиленно показывая на лице омерзение. Смачно сплюнул. Мне хотелось кого-нибудь убить. Я не пошел ночевать в нашу общую квартиру, а вписался у первого приятеля, до которого удалось дозвониться. На следующий день удивительно совпали две вещи: во-первых, у меня появились неприятности в Питере, из-за которых следовало залечь на дно на некоторое время, не появляться в универе и уж точно не крутиться рядом с Сережей; во-вторых, мне предложила контракт на работу «специалистом по устранению непредвиденных обстоятельств» одна известная зарубежная фирма. И что-то мне подсказывало, что второе логично вытекало из первого. Все складывалось идеально, чтобы исчезнуть, не сказав никому ни слова. И я выбрал этот путь наименьшего сопротивления, запретив себе думать, как прошлой ночью Сережа добирался домой пьяный, как ему погано из-за того, что он сделал, и как погано ему станет, когда до него дойдет, что я уехал. Уже потом, когда я почти перестал на него злиться, он начал мне сниться. Обычно мозг использует хитрые метафоры, чтобы сообщить о чем-то через сон: сад из роз, колония жаб на Марсе, фантазия на тему древнегреческих мифов — в общем, трактуй, как хочешь. Но у меня было все просто. Целый год, каждую ночь одно и то же — возвращаюсь на ту площадку у ресторана с мягким светом, шумом веселящихся людей, пьяным запахом и поцелуем. Во сне я уже его не отталкивал, просто стоял и смотрел, потому что не знал, что делать дальше, и Сережа в моей голове тоже не знал. Потом вокруг нас появлялись люди, иногда — папарацци, однажды даже пришел президент, а мы все стояли рядом, как будто скрытые куполом. Через год стало полегче, Сережа приходил уже не каждую ночь, но я к тому времени настолько одичал без обычной мирной жизни, что сюжет сна изменился на откровенно порнографический. Так как я не имел опыта сексуальных отношений с мужчинами, Сережа без одежды иногда удивлял меня несвойственной ему анатомией, и все же благодаря этим снам сама идея о сексе с ним перестала казаться мне дикой и невозможной. На три года Сережа застыл в моей голове таким, каким он был в тот вечер. Я переодел его в нормальную одежду, накрыл одеялом и долго изучал его лицо, пытаясь обнаружить в мужчине передо мной того, старого Сережу. Он очень изменился за время в психлечебнице. У него отрасли волосы почти до лопаток — в последний раз он носит такую длину лет в четырнадцать. Как же все-таки нелепо, что его не обрили налысо, как это делают в гос учреждения тюремного типа — со спутанным рыжим колтуном Сережа похож на обдолбанную принцессу. Пикантности добавляла отросшая золотистая щетина на подбородке, щеках и шее, которая всегда вылезала у него куцыми островками, а потому раньше беспощадно сбривалась каждое утро.