Voices in my head again

      Я думаю, не стоит говорить, что день, когда Винченцо Мауро вернулся в свое жилище, пошел наперекосяк. А если надо, то скажу больше — все последующие дни плавно, но уверенно переходящие в неделю, тоже пошли сначала под крутой склон, а потом в отвесной обрыв. В первые сутки после произошедшего барабанщик, зайдя в дом, вовсе не смог сориентироваться, что куда. Будто он был тут впервые, хоть на деле проживал на одном месте уже три года. Сначала он завис, сидя в прихожей, одетый и обутый, как будто собирался куда-то идти. Затем, поняв, что делает, встал, хотел было раздеться, но нахлынула притихнувшая волна детской истерии. Он попыхтел, потоптался на месте, а затем, униженный и оскорбленный собственной немой руганью, сел обратно на тумбу, с которой встал, опер голову на руки и просидел так еще пару минут. Потом, все же собравшись с мыслями, пошел в душ. Как ни были бы тяжелы моральные скитания, а все же сутки не прошли бесследно. Кожа была липкая, во рту стоял тусклый, мерзкий вкус выпитого алкоголя и не то, чтобы табака, а скорее прогорклого, сырого сена. Стоя под потоками горячей воды, Вин пытался смыть с себя не только неприятные физические, но и морально отвратные ощущения. С последним не вышло ничего хорошего. Расчесывая мокрые волосы, он вдруг вспомнил совершенно выпавший из сознания след, который оставил на Олсоне, и его всего повело, как ломаную кривую спроса. Он впал сначала в стойкое отрицание, потом в осознание, а затем в принялся затыкать собственные мысли, чтобы те дали ему хоть мгновение тишины, свободной от всей петли непонимания и ужаса, уверенно преобразовывающейся в подобие виселицы. Но и это вышло боком. Ему хотелось истерить, кричать, молить бога вернуть время назад, но он не мог сделать ничего из вышеперечисленного. Ровным счетом ничего. Оно застревало в горле, было не предназначено для сублимации. Буквально столб, камень преткновения. Все эти сюжеты, которые отныне стали клеймом памяти, лиловыми лентами проплывали перед взором. И Вин закрывал глаза руками, отгоняя их. Он отворачивался от каждого такого флешбека, не давая тому даже начаться. Единственное, что он успевал увидеть из безуспешных попыток насилия со стороны подсознания — неоновое сияние и слюдяную муть дыма, а дальше начиналась истерика мысли, и все становилось черным-черно.       Прошел день. На следующее утро небо, расходясь, как шов, выплюнуло подурневшее солнце, не предвещающее ничего, кроме своего измазанного желтой глиной свечения. Того самого света бури, грязной и мутной, как водная гладь на суспесном берегу. И ветер дул дурацкий, и диссонанс погоды возникал неприятный. И все было, словом, не так. Работа, которую взял Винченцо — написать пару барабанных семплов для чьего-то попсового альбома — не шла ни в какую, все застревая на середине. И сроки поджимали, и нужно было шевелиться, что-то делать, потому что заказчики народ легко раздражаемый, но Вин ни на что не был способен. Ему перед глазами все возникали кадры, как куски фильма ужасов, и непонятно, какой будет следующий квадрат изображения. Но данная апатия, постоянно сидящая холодная тошнота была только детскими играми. Сначала, конечно, Мауро убивался по весьма нечеткой причине — по любому поводу, грубо говоря, напрямую или косвенно связанному с той марципановой ночью. И, в основном, центром вселенской боли был он сам, Вин. И ему это переживалось плохо. Однако следующая стадия была еще хуже. Он понял, что не он один жертва судьбы-злодейки, и что не только его покой разрушен, что не у одного его что не сутки, так натуральное кровавое месиво. Лицо преимущественно радостного в любых ситуациях Винни начало тускнеть и сереть. Параллельно появлялись вопросы подобного толка: “Увидела ли Джейми этот проклятый...ай! А если увидела, то что он сказал? И поверила ли она?”, которые скатывались в трагическое “Я уйду из группы, или он? Нет, он давно в составе, он хороший гитарист, Крис его просто не отпустит… Значит я уйду.” И он бросался к телефону, начинал писать сообщения шекспировского толка, где винил себя во всех смертных грехах, просил не допрашиваться до причины ухода, что, мол,“ищите себе другого ударника”, а затем все стирал в ноль. Да, ситуацию Мауро преувеличивал, но стоит заметить, что, как ни верти случившееся, препарируй на селекционном столе, обливай формалином, делай гистологию человеческих тканей в попытке доказать, что млекопитающее тополь — для Винченцо это была моральная травма. Самая настоящая. К этому никто не может быть готовым, и не каждый способен перенести случившееся. Как минимум потому, что человек, в котором был уверен всю свою жизнь больше, чем в ком-либо — ты сам, — оказался предателем, который зарядил ножом не просто в спину, а изнутри грудины лезвием наружу. На данном этапе он ходил нервный, бредящий немыми вопросами, которые заставляли его застывать среди дома в полужесте от чего-то. Будто его жизнь ставили на паузу. И вот именно на этот зависающий период припала репетиция перед онлайн-трансляцией концерта. Вин встал утром с постели, повертелся вокруг да около шкафа и в итоге бессильно сел на прикроватную тумбу. У него все никак не получалось ни одеться, ни собраться с мыслями для этого. Сегодня должна состояться первая репетиция всего состава. На носу было грандиознейшего масштаба шоу, в которое группа вложила столько денег, что чек за всю эту затею ни один из участников не захотел посмотреть. Потому что стоило это занебесных финансов. И сегодня был день отъезда в Спринг Сити, где находится площадка и студия, в которой они и будут репетировать. А от Скрентона до Спринг Сити, дай бог, чтобы полтора, если не все два с половиной часа езды. В одном автобусе с Рикки. И как себя вести, что делать, как жить на протяжении десяти дней финальных подготовок с ним в одном отеле, на одном этаже, да даже в радиусе ста метров было загадкой века. И дураку понятно, что закрыться у себя в номере Вин не может, потому что, во-первых, студия на всех одна, а во-вторых, один на один со своими стремительно набирающими травматичность мыслями было, как показал опыт, сомнительной затеей. Да и что уже говорить о том, что либо Джастин, либо Райан, либо сам Крис вытащат его если не подобру-поздорову, то силой на вечерние посиделки, которые были традицией. И там будет Рик. И от него никуда не денешься. Как и от себя, собственно. И вот так, сидя в очередной раз с внезапно опустевшими глазами, Вин ни чемоданов не собрал, ни себя морально, в конце-концов, не подготовил. Зазвонил телефон. - Крис? - Вин все еще пребывал куском сознания далеко от реальности, а потому непроизвольно задал вопрос-отклик, как бы пытаясь убедиться, что это не очередной мираж разума. - Ну с утра им был, да и пока вроде бы. - слегка ошарашенный таким приветствием, ответил Моушнлесс. - Ты спишь еще, что-ли? - Да… нет, кажется. - голос Мауро и вправду был несколько сонным, хоть и встал около часа назад. Он теперь часто пребывал в таком апатично небезопасном состоянии, которое характеризовалось мгновенными вспышками эмоций. - Ты собрался? У нас остался только ты. Мы сейчас за Рикки, и через полчаса будем у тебя. Так что шевелись. - и линия оборвалась. Барабанщик спохватился и, всеми силами пытаясь собраться, прийти в себя, забросил первые попавшиеся вещи в чемодан. Благо, Шейн несколько дней назад наведывался к нему и помог собрать барабанную установку. Иначе он бы и это упустил, вызвав тем самым кучу неприятностей. Выйдя с чемоданом на крыльцо, Вин, осмотревшись, не увидел на горизонте их автобуса для туров, а потому решил уже не возвращаться и присесть на ступеньки. На мощеной плоскими квадратами бетона дорожке, ведущей от дома, стояло несколько чернеющих трехмерных четырехугольников — кофры с ударными. Они тревожно переливались на пыльном солнце, будто были гробами, ящиками, в которых Вина и похоронят по кускам. Это звучит чем-то до издевки преувеличенным, но на деле состояние барабанщика было соответствующим. Когда ты находишься один на один с тем, с чем беспощадно тебя столкнула судьба; когда ты не способен ни с кем поделиться о том, что тебя душит; когда все мысли вертятся, как барабан внутри револьвера; когда тебе душно и тошно, когда ты чувствуешь себя проданным собственным сознанием, то мимо воли накручиваешь произошедшее до предельного натяжения. И, как любая струна не выдерживает чрезмерного напряжения, лопаясь и ударяя рваными порезами по рукам мучителя, так и человек может просто уничтожить и отравить себя же собой же. Для Вина данный выезд значит чуть меньше, чем расстрел. Он до сих пор был растерян, до сих пор чувствовал, как ему невыносимо с собой же, с осознанием того, что сделал, в вечных, фиолетовою неоновою крошкою сыплющихся очертаниях той ночи. У него не было жизни. У него был ком бессмертной паники, которую он подавлял, но которая всегда в итоге брала верх. Сколько дней прошло? Семь? Восемь? Семь. Ровно неделя, изнуряющая, кисло-сухая, мелкодисперсная, малореальная. Но автобус все равно приехал. И когда его черный с хромом корпус замаячил вдали, все тело, кажется, вдавилось внутрь. Подбиралась тошнота волнения, истерия беспомощности, тяжесть провинившегося и одновременно преданного. Но ничего изменить нельзя. Двери открылись, из них вышло несколько человек, которых, Вин уверен, он знал, но до которых ему было, как умирающему до грядки с помидорами. Они закатывали кофры в багажное отделение, а Мауро нужно было подняться “на борт”, будто это был “Титаник”. Он зашел, чувствуя, как внутри у него что-то искажалось, подобно пластику под влиянием огня. И чадило так же горько, черными, обуглившимися дымными костями. Знакомая обстановка. Морроу, играющий в приставку, Райан, который возник как черт из табакерки, помогая втащить чемодан, и Крис, о чем-то отчаянно пытающийся договориться по телефону. Был еще кто-то, или ему показалось? Но это не важно. Потому что важнее было то, кого он не увидел. Ричарда Олсона не было ни в одном из углов ограниченного пространства. Ни в одном сломе света оттенка запеченного лимона. Не было его одного. - Чего ты застыл? Иди, клади вещи на свою полку. Или ты с ними будешь всю дорогу сидеть? - и Райан, улыбнувшись с того, что Мауро был сомнамбулического состояния, сел рядом с Джастином, взяв второй джойстик. - Вот ты засранец, Морроу, и как мне теперь быть? Вот ты крыса, какая крыса! - шутливым тоном причитал Ситковски. Но это было где-то далеко, абсолютно и безвозвратно далеко от мыслей Вина. Он шел по узкому проходу, по обе стороны которого были спальные полки, и, всматриваясь в каждую слишком реалистичную тень, пытался найти гитариста. Чем быстрее, тем лучше. Он устал. Будет, что будет, но жить в таком постоянном треморе невозможно. Но, дойдя до самого конца, там, где располагалось его место, он все еще не встретил никого. С головы будто сняли железный обруч. “- Его еще нет, слава богу…” - думал он, ловя буквально каждую секунду отсрочки. Перед смертью не надышишься. Он запихнул свой багаж в самый угол. Все еще никого. Вину не хотелось идти обратно, к остальным. Рик мог бы быть уже там, а потому безопасней было остаться на изученной территории. И только он сел, в большей или меньшей степени успокоившись, дверь самой дальней каморки, в которой редко кто-либо бывал по причине ее слишком неблизкого расположения, скрипнула. Винни обернулся. Сначала часть белой кисти, — татуировка в форме сердца, а точнее кусок ее, на большом пальце правой руки (парная с Джейми), — черный рукав и белый матовый овал лица. Рикки вышел, остановившись в шаге через порог. Тишина. Они смотрят друг на друга. - Привет. - первым нарушает атласную, скользкую тишину Хоррор. Осколок ступора падает откуда-то с потолка. - Привет. - Вин глотает огромный ком пульсовых линий, понимая, что чуть-ли не задыхается. Вновь его лицо, лицо Ричарда, он вновь его видит. Он все еще способен смотреть ему в глаза, хотя это казалось невозможным. И в этих острых кусках битого аквамарина радужек гитариста Винни впервые видит ту резкую перемену. Ту самую, которую он ни разу не наблюдал. Она не в действиях, не в физическом проявлении, а в том, что понять можно тем, чему названья нет. Душа здесь ни при чем. Ты руками, каждым участком кожи чувствуешь то, что даже плоти не имеет. И то, что почувствовал Мауро — кружка кипятка в лицо — вот таково было первое ощущение. А вот и третья стадия осознания, которую никто не ждал, о которой никто не подозревал — он потерял не только себя, не только пошел против своих принципов, сделав то, что сделал, но еще и разрушил их отношения. Разрушил дружбу, которой, как оказалось только сейчас, дорожит. И это добило. Он уже не видел, как исчез Олсон, как можно быстрее уходя двухмерной тенью, не слышал, как его зовет Крис. Ему было до лампочки все, что осталось за границами той гранитной плиты цвета воронежской черной, которая возникла перед его взором. Мауро понял все широты своей ошибки, прознав до глубин то, что сделал. И это было ужасно. Вся та неделя каких-то припадков сейчас в выглядела просто цирком самолюбия. Теперь же было не сахарное, а грязно-липкое ощущение, что вся его жизнь просто соскользнула желейной кашей по стеклу. И стало дурно, до оцепенения. Уже не хотелось психовать и бить кулаками в стену. Стало просто тоскливо, до духоты тоскливо. Потому что событие не вырежешь обратно, закрыв его чем-нибудь других, или вовсе оставив пустоту взамен; потому что исправлять было некак. И в груди давил бетонный пласт, говорящий своим собственным языком. Удивительно, как только одной-единственной ночью вся будущность, все сейчас и завтра, каждое последующее мгновение были искалечены, избиты до неузнаваемости, истерзаны до предсмертного состояния. Нет, сейчас еще не так плохо, как будет. На данный момент происходит только замена вектора, промежуточный этап, на котором проявляется терминальная пауза предстоящей смерти, делая вид чего-то жизнеспособного. Вин понимал, что вероятность хорошей развязки маловероятен. Не всеобщей развязки его жизни, или даже конкретно случившегося, а финиша их с Рикки общения. В лучшем случае, Мауро будет чем-то нейтральным для Ричарда, и то со временем. Пока вся фрактура ситуации срастется, станет практически незаметной. И это разрушало похлеще, чем это могла это бы делать разбивающая сознание на две части ненависть, чем что-либо другое, имеющее еще более травматичный эффект. Потому что хуже безразличия не может быть ничего. Потому что безразличие тождественно тому, что ты даже не хочешь понимать, как ты относишься к человеку. Это низший слой важности в жизни человека, а точнее неважности. “-Стоило ли это того? - задавался кровоточащим вопросом барабанщик. - Стоило ли все, что было той ночью, цены, которую я заплатил?” И Вин не смог ответить. Он все тянулся руками к ответу, к очевидному ответу, который, казалось, был у него с самого начала, без этих всех долговязых силуэтов, без дорог в подсознание, без анализа непонятно чего. “- Нет, не стоило! Конечно не стоило! Моя дурость, эти проклятые наркотики, чтоб их, это все не стоило того, нет!” - хотел бы он себе сказать. Но было еще что-то, двоедонное, прозрачное, а оттого невидимое. И все два с лишком часа он сидел, опять один, и смотрел перед собой в темную лакированную поверхность панели, ловя там то тусклый блик уже включающихся дорожных фонарей, то эхо смеха в центральной части автобуса, то свое собственное искаженное отражение — разъезжающееся поперек по вертикали, как сейчас разъезжалась былая жизнь в длинных жилистых пальцах Мауро. И все сделал он сам. Вся деструктивность имела его почерк, каждая руина — его подпись. Ради чего, Вин, ради чего?