Voices in my head again

Они приехали в Спринг Сити около десяти вечера. Пока техническая часть команды разбирала и настраивала технику к завтрашней репетиции, все участники группы были перенаправлены в отель. Муторность заселения оставалась прежней. Как и предполагалось, всех поселили на одном этаже, и Вин, выбрав самый крайний номер в конце коридора, ввалился в комнату, бросил вещи и, даже толком не раздеваясь, упал на постель. Не сказать, что он спал. Это были какие-то странные, короткие мгновения дремоты, а потом только болящая в висках поверхностная бессознательность. И на следующее утро барабанщик был предсказуемо в плохой форме. - Вин, ты мажешь уже который раз на одной и той же песне, сколько ж можно! - в конце-концов вспылил Крис, вынимая один монитор из уха. - Чувак, с тобой все нормально? - спросил Райан, подойдя к установке. - Да, все окей. - безразлично ответил Мауро, глуша рукой железо. Унизительно. Он не мог собраться в кучу, чтобы сыграть даже легкий брейк. Фронтмен злился, Морроу ловил ворон, Райан искоса поглядывал на ударника, а Рик… была только его спина, плечи, полусогнутые, держащие гитару руки, тощие ноги, а самого Рика не существовало. Как прошли первые несколько дней? Их не было. Была только одна сплошная бессонная суета мыслей и тупая, беспокойная, все время возвращающаяся попытка найти ответ на вопрос “Ради чего?”. Ну и как финальный удар по нервам — поползновение как-то обратить необратимое. Вин избегал Олсона, одновременно пытаясь выдумать путь, который мог бы перекрыть все то, что случилось. И даже не Мауро пытался найти эту самую тропинку назад, а его дихотомная личность, самонадеянная, глупая, слепая. Эта вторая персона что-то вечно выдумывала, лезла на самый край, в то время как основная часть Винни просто дралась вперед через терни в поисках звезд на слепом небе, понимая, что ни одного небесного тела не сыскать, сколько не сдирай кожу в кровь. И все же шла, хотя бы во имя банального, уже заблаговременно стонущего в теле понимания происходящего, которое, он был уверен, больше похоже на пощечину, нежели на подарок. Репетиции шли одна за другой, вечер за вечером исчезали в тугих мотках уже вечного скитания разума где угодно, только не на этой земле. Вин перестал фальшивить, попадал в ноты четко и вовремя, но исключительно механически. В то самое время, когда он, слушая в ушных мониторах однообразный стук метронома и гитару Райана, перебрасывал барабанные палочки из руки в руку, ожидая начала новой партии, мысли говорили не его голосом. “- Тридцать вторые триоли, не сбивайся. Начинай с малой доли.” - говорило в мыслях. “- На кой черт ты это сделал?” - говорило там же, но в ином диапазоне. - Да идите к черту!... - сам себе прошипел Вин, машинально начиная играть заполнение. Раз, два, три, четыре. И он ударил в большую долю. Песня шла своим чередом, а Мауро с остервенением лупил по барабанам. И делал это до патологической, непрофессиональной боли в кистях, сжимая палочки так, будто планировал ими убить кого-нибудь. Он выплеснул в этот брейк всю свою злобу: на апатию, на бессонницу, на голоса в голове, на съехавшую в “соль” “фа”, которую перепутал Ситковски; на себя, идиота, который просто смотрит, как его взаимоотношения с друзьями рушатся прежде карьеры, которая тоже поспевала следом. На весь крах, который будет. И его не предотвратить. Ему надоело, надоело вечно перебирать в черепной коробке то, над чем сидел уже без того не первые сутки. Надоело чувствовать себя монстром, осточертело, осточертело! - После проклятого выступления здесь ухожу. Не могу. Просто не могу. - песня закончилась. Она была последней из сет-листа. Барабанщик, тяжело дыша после энергичной партии, склонил голову вниз, смотря на ворс ковролина. Его слов никто не слышал, они были едва различимы ему самому. Бросив палочки на малый барабан, он схватился за запястье правой руки. Оно болело от неправильного распределение силы удара. И Мауро знал, что сделал сейчас абсолютно никому не нужную травму, и ему было тошно вдвойне. - Вау, Вин, вот это ты, конечно, в последнем куплете!... - Морроу подошел, снимая на ходу гитару. - Согласен. Чувак, я даже ноту потерял, пока играл вместе с тобой. - вклинился Райан. - Ты либо предупреждай заранее, что собираешься такое творить, либо я тебя отключу от своего канала. Половину риффа так пропущу. - Господи!... - Крис, снимая систему мониторинга, подошел к установке, около которой столпились парни. - Последняя репетиция. Я счастлив. Всю ночь нормально не спал, кофе напился, как сволочь. Выйдя из студии, Моушнлесс повернулся на триста шестьдесят и, махнув всем “доброй ночи” в шесть вечера, ушел в сторону отеля. Оставшаяся же часть, без учета Ричарда, который куда-то испарился прежде, чем кто-нибудь успел это заметить, устремилась на лужайку. Вину не хотелось возвращаться в номер, не хотелось оставаться одному. Он слишком долго пробыл в единичном числе, заключенный в шести бетонных плитах. Теперь ему хотелось просто ни о чем не думать. Ведь это, очевидно, его последние дни в покое. Потом нужно будет искать другую команду, и, если повезет, то не в пух и прах рассориться с Крисом по поводу своего ухода. А если и не повезет, то для этого тоже нужны хоть какие-нибудь, несчастные и голодающие, но душевные силы. Так что сегодня-завтра еще “благие”, по мере возможности, деньки, а потом … все. - Чего ты идешь, будто топиться собрался? - Райан, вопрошающе смотря на друга, задал вопрос, который, очевидно, волновал его достаточно долгое время. - Ты что ни день, то мрачнее. Скоро в грозовую тучу превратишься. Что с тобой? Мы не чужие люди друг другу. Может, случилось что? - Нет, нет… просто… нет. Все в норме, я не высыпаюсь, вот и вся причина. - отнекивался Вин, пиная носком ботинка камешек, отбрасывая его перед собой. - Мне здесь нормально не спится. Кровать, подушка, все не то. Без понятия. - Ну смотри, как скажешь. Они проходили так еще минут сорок, обводя кругами шагов бывшую, превратившуюся в своеобразный парк развлечений больницу, которая и была местом съемок выступления. Понемногу начало темнеть. Близлежащая мутная речка выбросилась на травянистый берег, вся вдоль и поперек будучи в мелкий штрих заплесневелого, влажного шлейфа. На широком просторе территории всюду было пусто. В зале студии горел тлеющий карамельный свет, а все остальное чернилось краплаком, вишневой с легкой голубизной кровью уже уставшего за день светила. В конечном счете Джастин изъявил желание поесть. - Вин, ты с нами? - спросил Ситковский, уже всем телом развернувшись, чтобы идти за компанию с Морроу. Но барабанщик только покачал головой. Оставшись в одиночестве, Мауро развернулся и направился в сторону заднего двора этого монументального сооружения. Какое оно было, красив ли фасад, занятна ли лепнина на карнизах, он не имел ни малейшего представления. За прошедшие девять, без учета этого, дней Вин не смотрел на предмет архитектурного искусства, не наслаждался ландшафтом, закатами и рассветами, глянцевыми солнечными рубцами на стремительно несущейся глади реки. Все его силы были брошены на то, чтобы исчезать, как только на горизонте замаячит нечто, отдаленно похожее на Олсона. Это было сродни детским играм в прятки, но только со взрослым контекстом. Винни, доходя до собственной грани креатива, придумывал сотни весомых причин не приходить вечером на сабантуи, обычно располагавшийся на задворках, за углом студии. Но сегодня там не было никого. Некому быть. Максимум возможного — Шейн, но он точно до сих пор копается над чем-то около одной из тарелок, с которой были постоянные проблемы. Завтра прямая трансляция, а это значит, что каждый был заключен в оковы собственных обязанностей. Недопустимо, чтобы что-то было не по плану. Затея обошлась кровью, потом и толстыми стопками банкнот. А потому напрягали всех запредельно. Не дойдя до своей цели, барабанщик был перехвачен около двери студии возникшим будто из-под земли менеджером, за спиной которого выросли таким же магическим образом только-только ушедшие Ситковски и Джастин. - Винни, тут возникла небольшая поломка. - начал было полноватый, но отдельными частями неподходящее тощий менеджер. Он вертел в руках “айпад”, пытаясь уловить какую-то сакраментальную суть в голубеющем стекле экрана. - Тут вот такая проблемка… - Короче, Вин, твой вход на радиосистеме раздолбали. - сократил Джастин, не выдержав. Мауро наморщил лоб от удивления. - Как так? - А вот так. Кто-то то ли наступил, то ли ты рукой неудачно рванул, ну и вот… - пояснил басист. Райан что-то перекрикивался с кем-то внутри помещения, фрагментами впадая пониманием в происходящий здесь диалог. - Ну и что предлагаете делать? - барабанщик не понимал, почему данное несчастье случилось именно с ним и сетовал по этому поводу, но где-то в вакууме, по ту сторону слюды. Основой стал острый запах табака. Он повертел головой, не видя следов дыма. Шлейф шел неизвестно откуда и от кого. И его обострившаяся чувствительность к сигаретам как человека, который не курит, была сегодняшним, особенно невыспавшимся вечером остра. Травмированная кисть недоброжелательно ныла там же, на периферии, в безвоздушном пространстве. - Либо покупать новую радиосистему, получается, на всех, потому что у нас она одна, или ты будешь без мониторинга. - констатировал менеджер, найдя истину в пикселях гаджета. - Без мониторинга я могу попробовать, но это не с бухты-барахты. Быть самому себе метрономом достаточно проблематично. Да и оглохну я, полтора часа играть концерт с открытыми ушами. - Но купить мы ее не успеем. У нас завтра забот полон рот. - возразил Ситковски. Мауро был в ступоре. Рука саднила. - Так а что вы от меня хотите? - Да чтобы ты согласился немного попортить себе слух. Без мониторов сыграешь разочек, подумаешь. - снисходительным тоном растолковал Джастин. - Вот ты и глохни, чувак. Я барабанщик, а не гитарист. У нас разная частотность звучания инструмента. Ты хоть раз посиди за установкой, поиграй, тогда поймешь, что это такое — без “иниров” сидеть. Винни был недоволен. Зол. Раздражен. Ему хотелось спать. Ему хотелось, чтобы запястье перестало болеть. Чтобы этот чертов дым перестал витать невидимым облаком, раздражая рецепторы. - Короче, что хотите, то и делайте! Мне все равно, хоть вообще вместо живых барабанов основной сэмпл ставьте, ей-богу, мне похуй с высокой колокольни. - парень явно вспылил. Но остановить себя было уже поздно. Потоком высохших фраз посыпалась исповедью на повышенных тонах. - Я в душе не ебу, что мне делать, как, сука, жить, чем жить, за счет чего жить, где искать работу, куда себя приткнуть, а вы мне по поводу радиосистемы кости по очередности перебираете! Слышал ли Мауро хоть слово из сказанного? Нет, он слышал только остывающую усталость, тоску, состояние бреда, вытаскивающее из его рук реальность. Слышал боль безвозвратно утерянного. Он пришел ни к чему, к пустому углу, в котором теперь стоял, опершись лбом о пересечение плоскостей. Для него не было людей. - Подожди, а чем тебе работа в группе не по душе? - Райан зацепился за самое болезненное. Ударник дрогнул, понимая, что ляпнул что-то, что не должен был. - Я хочу уходить из состава. - глухо сказал Вин, понимая, что объяснение неизбежно. - С какого такого хрена? - с напором сказал Джастин. Бедный, несчастный, непропорциональный и диссоциативный менеджер и вовсе молчал, дырявя взглядом небо и понимая, что в данной ситуации “айпад” ему не в помощь. - Слушай, давай как-нибудь потом, я… - начал было Вин, но басист безжалостно срезал эти попытки резким, глубоким тенором своего голоса. - Нет, давай без “давай”. Какого это хрена, я еще раз спрашиваю? - Да что ты насел на человека, будто он преступление совершил? - вступился Ситковски. Он был тоже немало удивлен услышанным от Мауро, но оказался более толерантным к политике приватности в человеческих отношениях. - Но на самом деле, Вин, тебе бы стоило сказать причину. Потому что мы команда, и большую часть времени за последние шесть лет фактически жили вместе. Это неприятно. Ты, мало того что не хотел, как я понял, говорить о своем уходе, так еще и не даешь разобраться, в чем проблема. С тобой черт знает что происходит, и теперь еще и вот какое заявление. И барабанщик знал, что Райан прав. Они были достаточно близкими друзьями, нужно им хотя бы придумать причину своего увольнения, — так как других вариантов, ясное дело, нет, — но только не сейчас. Только не сегодня. Завтра, послезавтра, когда угодно, но не сегодня. - Ради бога, оставьте меня. - выдавил из себя Мауро. Дым начал расползаться, слышался все глуше через влажную простыню вечернего тумана. - Мне реально хреново. Давайте поговорим об этом в другой раз. По лицу Вина, судя по всему, было понятно, что сегодня диалога не будет. И его никто не стал насиловать по этому поводу, хоть Джастин и попытался. Но его вовремя уволок Ситковски. Мауро развернулся, сжимая ладонью уже пульсирующую от боли кисть. “- Идиот. В который, блять, раз…”- думал он, пока шел к отелю. Там он, подобно первому дню, упал спиной на постель, но теперь уже не спал и не пытался себя обмануть псевдоотдыхом. Его мысли работали быстрее, чем когда-либо. Сегодня он должен был принять неизбежность, убить в себе ту личность, которая все еще ползала в попытках найти маховик времени и свернуть континуум “прошлое” и “теперешнее” в спираль во имя ее перестройки. Потому что это бесполезная трата энергии. Потому что это дает глупые и бесплодные надежды, которые, в первую очередь ему самому, ни к чему. Да и хотелось ли ему по-настоящему переиграть ту ночь? В руке заскулила боль, начала виться вензелями вокруг сустава, задевая нежные и чувствительные нервные окончания, принуждая мозг отзываться, бить тревогу, выпуская в кровь молекулы цитокинов. Хотелось ли ему, без лжи и лукавства, чтобы тех поцелуев не было? Вин только сейчас позволил себе задуматься над тем, что было тогда в пурпурном сумраке. Он ужасающе отчетливо помнил все, включая и двойную экспозицию пространства, охватывая даже тлеющую сигарету между пальцев Рикки, с которой все и начало падать в обрыв; и глухое прикосновение руки гитариста к его шее, и режущую онемением ладонь, которой он опирался о пол, пока вторая сжимала бедро Олсона, и гудящую легкость в висках, и желание не дышать во имя одного только — не отстраняться от Ричарда ни на миг. Вин понимал, что все его тело готово просто разорваться на куски от ужаса, который возник не только потому, что он впервые пересмотрел ситуацию от начала и до конца, а еще и потому, что ответ на вопрос “Хочу ли я, чтобы не было той ночи?” становился в горле бритвенным лезвием. Единственное, на что хватило смелости у Вина, это признаться, что, как бы там ни было (а как бы ни было?), но цена за ту ночь была слишком, неподъемна высока. Первый час. Вин не спит. Он принял уже все, что только можно, смирился со всей ситуацией, с тем, что он полный идиот (в который раз?), но уснуть все никак не мог. Причиной тому была сильнейший, будто охвативший все тело, спазм в запястье. И, может, не столько неприятна судорога мышц, появлявшаяся даже при малейшем движении, не давала покоя, сколько четкое непонимание того, как он будет играть в таком состоянии. Вин заочно не выспался, потому что подъем намечался в семь утра. Сейчас первый час. В ближайшие двадцать минут сон ему, очевидно, противопоказан судьбой, и будет счастьем, если он провалится хотя бы в беспокойную дремоту через пару часов. Тогда у него будет четыре-пять часов полусна-полубодрствования, и это лучше, чем ничего. Однако все равно недостаточно. Особенно в его запущенном случае. В период ночи, когда на часы смотреть бессмысленно, Мауро поднялся с постели, чувствуя легкое головокружение, которое испытывает организм невыспавшегося человека. С повышенной резкостью предметов во тьме он вышел из номера и направился в находящуюся тоже в самом конце коридора, прямо по диагонали от его двери, гостиную — открытое пространство, которое есть в каждом отеле на каждом этаже. Там было пару кресел у стены, низкий столик, такой же диван и некое подобие бара. Это был хромированный ящик-не ящик, холодильник-не холодильник буквально в метр высотой, в котором лежал лед со вброшенными в него напитками в жестяных банках на любой, даже самый придирчивый вкус. Сев в кресло около данного чуда футуризма, Вин взял баночку колы. Она была ледяная до испарины, которая моментально образовалась и стекала по кисти вниз. То, что нужно. Мауро приложил жестянку к запястью, которое, как обнаружилось, было горячим. Воспаление, даже сомневаться бессмысленно. С его травмой достаточно непонятного толка сей метод физиотерапии был, говоря языком медицины, плацебо более чем на пятьдесят процентов. Но это лучше, чем лежать в темноте с болью, с мыслями по кругу… Мысли… Эти проклятые думы, от которых не избавиться. Да, ты оплошал, понаделывал кучу неосмотрительных шагов, которые в итоге выплыли в данный результат, уничтожил дружбу, раздавил себя самого, а завтра вообще сорвешь выступление со своей рукой, но какого же черта нельзя просто забыть об этом? На мгновение, на короткую секунду, или вовсе перестать осознавать свое существование до тех пор, пока пароксизм простуженной души не пройдет? Почему нужно сидеть здесь, или где-либо в другом месте, шататься из угла в угол, не находя себе покоя, из раза в раз анализировать одно и то же, что и без данных махинаций ясно? Почему нужно не спать который день, вечно оглядываться, чтобы не столкнуться с Олсоном, убегать от ответов не только на вопросы внешнего, но и внутреннего, подсознательного мира? Голова изнутри освещалась сиянием, сравнимым только с архаичным взрывом перед ледниковым периодом. Пытаясь остановить поток размышлений, все сводилось к неудаче. Кадр за кадром, разноразмерные, со сломанной перспективой, в голове пролистывались лиловые, светящиеся неоном изображения. Сбито, наперебой, без последовательности, длиной, казалось бы, в несколько лет. И так ужасно, дико, отчаянно и беспощадно они уничтожали в барабанщике какие-либо силы к сопротивлению, что он просто бесшумно стонал, как прикованный, находясь в метре от огня, на котором его сожгут. В такие моменты, когда любая надежда на спасение пропадает, когда понимаешь, что даже бог, если тот есть, опоздает, теряется любая страсть к бунту. Остается лишь проживать брошенные, как бездомному, остатки твоей жизни, данные с тем только, чтобы попрощаться с ней. И люди принимают это. Если иначе никак, то толку? Если ты лишь игрушка времени, пустой болванчик, с которым играют, у которого спрашивают о чем-то, прежде навязав свой удобоваримый ответ? Ты рожден, чтобы подчиниться собственному подсознанию. И Вин подчинился. Со скрипом, с болью в каждом суставе, с поглощающей свет ненавистью к своему же разуму, но подчинился. Откинувшись на спинку кресла, он обреченно продолжал смотреть обрывки ночи, когда все произошло. И все тело сводило дикой судорогой фальшивого неприятия. Зачем же лгать? Чтобы было легче пережить второе предательство себя. Неаполитанская желтизна свечения, холод на отрезке кожи и смирение в синтетических складках теней на противоположной стене — все, что осталось в этой ночной тиши. - Не ожидал тебя тут встретить. Мауро вытолкнуло из расслабленного состояния, как птенца из гнезда. От шеи в ниспадающем направлении, прижимаясь всем корпусом к позвоночнику, свалился холодный жар, режущий в средней доле. Рикки Олсон стоял, оперевшись о стену на углу углубления для импровизированной “гостиной”. Он выглядел так, будто только что откуда-то пришел. За ним влачился всегда безошибочно определяемый запах улицы, сырого ночного воздуха. Вин смотрел на него, неподвижного, такими же неподвижными, полными усталости глазами. Обожженный песчаный свет ломался на темных волосах; на прежней, до сей поры следующей всюду за гитаристом черной кофте, падая на такие же угольные джинсы. Глухо, тяжело, беспокойно. - Что с рукой? - Хоррор кивком головы указал на многострадальную кисть Вина. Но тот с длительной паузой между рецепторами периферии и центра понял, что от него хотят. Сначала был голос, и только потом — суть, хотя должно быть иначе. Барабанщик пытался разобраться в том, что происходит с Рикки, что случилось с ним за этот период, насколько сильно его жизнь разрушилась? Так же, как у него, или немного получше? Но это была очередная ложь, чтобы закрыть зияющую, похожую на смертельное ранение, дыру надежды, что все еще может быть, как прежде. И Мауро пытался найти подтверждение, не вникая даже на одну треть в подробности и детали этого позыва, цинично обрубывая, вытаскивая из контекста собственные чувства, чтобы сделать нечто лишь внешне совершенно иное из имеющегося. - Да… дурак, как обычно, ничего нового. - с запозданием ответил Винченцо, опуская голову на свою кисть. Миражи теней от его волос, извиваясь, вторя волнам прядей, будто действительно вырисовывали кованые вензеля и вычурные завитки уже не такой острой боли. - Я думал, мне одному не спится. - с легкой, нервной улыбкой заметил Рик. - Болит? - Терпимо. - У меня есть обезболивающее. То ли “Нурофен”, то ли что-то в этом духе. - но Винни не нужны были никакие таблетки. Ему в общем ничего не было нужно. Просто понимание. Обычное, банальное понимание происходящего, прозрачности материи пространства. - Не нужно, спасибо. - машинально отказывался Мауро. - Завтра точно пригодится. Ты так долго не проиграешь, - точно подметил гитарист. - Идем. У меня где-то в сумке точно завалялась пластинка. Пока они шли по длинному коридору, который по всем своим архитектурным и инженерным меркам был самым что ни на есть обычным и правильным, в глазах Вина это были сложенные в хаотичную, мятую тенями стопку стен; белые, повешенные на нимбы от ламп потолки; всклоченный, идущий волнами пол. И Рик, за которым он шел, как-то умел удержаться в безгравитационном пространстве, соблюдая четкую и ритмичную линию шагов, будто заменяя этим Вселенной метроном, без которого она, как и Винченцо, не привыкли играть. Он не знал, что ждет его, понятия не имел, как будет прощаться, что говорить, как вообще будет стоять напротив Олсона, забирая серебряный прямоугольник с таблетками. Не знал, а оттого мозг бросил всю активность на то, чтобы придумать хоть что-нибудь связное, оставив органы и системы организма работать на Святом Духе и надежде на лучшее будущее. Координация свернула свои полномочия первой. В таком хаотичном мире кисти Поля Сезанна Мауро понимал, что это ненормальная реакция, что он явно перегибает палку восприятия Сейчас, как и явно перегнул палку с оценкой Прежде и Предстоит. Дотянул нейлон струны до ноты “соль”, хотя максимум — ”ре”, и чудом остается жив. Но мы не можем контролировать то, с какой силой будем постигать события и материю, как не можем контролировать ничего, что касается нас самих. И вот четкие, прерывистые плитки дверей сложились в одну, около которой они остановились. Рик провел картой, петли заскрипели. В комнату, не включая свет, гитарист вошел, подойдя к дорожной сумке, стоящей на полу. Мауро не смог даже зайти дальше порога. Его сразу сбил с толку гиперболизировано концентрированный аромат парфюма Олсона. Свежий, липкий, вязкий, тяжелый, обтекаемый. С какой-то дымностью. Он был настолько насыщенным, что создавалось впечатление опасной близости этого запаха. Лиловый полумрак... - Ты чего там стал? - спросил Хоррор, оборачиваясь через плечо. - Зайди. И Вин, как раб, ступил лишь шаг через порог. Расширяющийся кверху прямоугольник света обнажал небольшое, с плывущими краями пространство. Остальное же, сине-черное, было объято брызгами этого свечения. В комнате был бардак, непрерывной строчкой идущий по краю периметра, кантику помещения. Вещи валялись в таком беспорядке, словно тут был скандал. Постель развороченная, на столе ком проводов и бутылка спиртного, пол в бесформенных, искалеченных кляксах неразборчивых элементов гардероба. Всюду был Рик. В каждом углу, в диаграмме штор, в этом проклятом прямоугольнике света, в голове, перед глазами. - Держи. - гитарист подал блистер с шуршащими, как бисер, таблетками. - Спасибо. Все? Это все? Можно идти? Мозг пребывал в ошарашенном состоянии. Все маневры, которые он придумал, были не нужны? Так просто? Вот так люди прощаются? Винченцо стоял неподвижно, пока его разум что-то осмысливал, оставив тело беспризорным. Глаза Олсона бегали по пространству. - Я пойду. Еще раз спасибо. - оторванная от реальности реплика. - Стой. - Вин обернулся. Опять холодеет все нутро. От середины наружу, от центра к отдаленным участкам. И чем сильнее разливается холод, тем жарче. Так работает паника. Так начинается паника. - Почему ты уходишь из группы? Вопрос, который Мауро ждал меньше всего. Вопрос неизвестной природы. Вопрос, на который есть само собой разумеющийся ответ. Дым опять задел рецепторы. Он слышал все. Рик слышал все. - А что мне остается делать? - внутри травмированные ткани вновь начали нагревать кисть. По ней скатывались пока холодные, невнятной плотности и природы капли воды — одно из немногих факторов, который давали телу четкое определение физической составляющей. Остальное сползало, соскальзывало по лакированной поверхности света, накладывающегося на фотоны темного спектра, на белый овал лика Олсона. Он опять смотрел то в пол, то через плечо Вина, то на внутреннюю составляющую воздуха и молчал. - Не нужно. - пауза. Какой аргумент будет следующим? Вин ждал, пока его накроет волна чего-то пресного, слишком здравомыслящего в словах Рика, не осознавая, что вообще ждет какого-либо аргумента. В его-то ситуации. - Почему? Я не могу больше играть с вами, это и так понятно. У меня нет другого выхода. - Но ты не убежишь. Ты не сможешь просто взять и скрыть … все. Это так не работает, Вин. Последнее слово, его имя, впервые за долгое время сказанное Хоррором, звучало так инородно, поразительно, что легкие упустили одну часть выдоха и проглотили углекислый газ, приняв его за внезапную крошку кислорода. - Твоя карьера уже пошла в гору, ты хороший барабанщик, так зачем нарушать это? - Ричард говорил конструктивно, точно, справедливо, но глаза, эти битые стекла, они все время выскальзывали из зрачков Мауро. Ожидаемый поток будничных, бюрократических суждений просто осаждал. Винни стало как-то приторно от того, что такой огромный пласт морального, сильного и уничтожительного страдания был упущен, продан. Что Олсона волновала только материальная часть дела. Что тот сам, очевидно, был глубоко равнодушен к чему-то метафизическому, лишен этого. Раздражение наслаивалось. - Ничего не случится с моей карьерой. - с горечью в голосе сказал Винченцо. - Я просто не могу быть частью команды. Невыносимо здесь. Это больше похоже на ночной кошмар, который никак не закончится, от которого мне жить уже не хочется. Я просто хочу наконец-то перестать чувствовать этот ужас. - Но оно не пройдет. Выйдя за пределы теперешнего и войдя в новое, прошлое не изменится. Потому что оно в прошлом, которое всегда будет с тобой. И меняя места и людей вокруг, работу, да что угодно, ты не сможешь изменить того, что уже было. Ты переделываешь только теперешнее и будущее, словно это хоть как-то повлияет на уже произошедшее. И Рик был прав. Он был прав до той самой степени, когда картинка мира в голове переворачивается, и оказывается, что ты смотрел на изображение как на самостоятельное произведение, хотя оно является лишь дополнением к тексту чувств. Если изменить видимое, то и поменяешь видимое. Но что толку, если суть заключена не в этом? Пытка, испытываемая Вином, заключалась в нем самом, а не в том, что вокруг него. Но, в таком случае... Мауро попал в замкнутый круг. - Тогда что мне сделать? - вопрос из лексикона обреченного. - Что мне сделать, чтобы это все закончилось? - Отпустить ситуацию. - А ты сам-то можешь это сделать? - и пауза упала с тяжкой, прозрачной грустью. Ему все-таки придется уйти из группы. - Я не хочу этого делать. Едва слышные слова с оглушающим смыслом. Вин даже сразу не понял, что гитарист хотел этим сказать. - Что это значит? - Это значит, что я не хочу отпускать ситуацию. - и Олсон впервые за это время поднял глаза и прямым по направлению, но колеблющимся по траектории взором посмотрел на Мауро. Паника распространялась по телу. Это был момент, когда в кровь попадает адреналин, когда проклятый, необъяснимый рефлекс организма заставляет всю плоть от начала и до конца резко обрывать свою работу, меняя ее вектор с такой лихостью, что теряешься в собственных ощущениях. Сердце бешено заколотилось в горле, не давая сглотнуть. Капли скатывались с ладони. Неаполитанская желтизна крошилась, как печенье. В глазах Винченцо ужас, обнаженный, написанный маслом в реализме. - Доброй ночи. - сказал Хоррор, выйдя в промежуток между Вином и дверным косяком, в расстояние между своими словами. Его силуэт черным перламутром метнулся куда-то по золотой дорожке света. Он не уходил, он уносился со всего духу, и чем дальше он был, тем слабее было натяжение материи пространства. Вин вышел и захлопнул за собой дверь.