Voices in my head again

Утро не началось, потому что прошлый день и не заканчивался. Поглощенный чернотой, Мауро так и не уснул, всю ночь просидев на краю кровати, с хрустом вертя целую без одной таблетки пластинку с обезболивающим. Как оказалось, и в этот раз боль тоже не была причиной бодрствования. К восьми Вин пришел в студию. Там судьба обрушилась на него удвоенной силой. - Я не буду играть без мониторов. Вы меня слышите или я со стенкой говорю? Начались длинные, как нить в катушке, баталии, в которых Винченцо пытался отвоевать свое право на слух. - Ну невозможно тебя подключить, невозможно, понимаешь? На тебя не хватает каналов.- Шейн размахивал руками, пытаясь доказать уже в сотый раз повторенное. Его отправили к ударнику как контроружие против сопротивления. - Мы ничего не можем сделать, ни-че-го! Ты же умеешь играть без метронома, в чем проблема? - Я оглохну! - Да не оглохнешь! Надень внутриканальные наушники, просто не подключенные к системе. Делов-то. - вставил свои пять копеек ходящий по кругу и одновременно настраивающий гитару Морроу. - Гениально! А как я буду понимать, на какой мы части песни? Я же ничего в мониторах не слышу. Или вы будете одно, а я другое играть? - Слышишь — плохо, не слышишь — тоже плохо! Тебя хрен поймешь. - возмутился Джастин. - Что ж вы за люди… - ожесточенно прошипел Винни. Рука ныла, голова раскалывалась. Мауро вышел на порог, листая список контактов в телефоне. - Привет, у тебя случайно не найдется радиосистема на восемнадцать входов? На одну ночь. Срочно. Барабанщик обзвонил половину своих знакомых, объездил на такси все Спринг Сити, один раз даже пришлось поехать в обратно в Скрентон, по дороге засыпая в сидячем положении. Но все же ему удалось, потратив почти весь день, добыть другую систему мониторинга. И, — о чудо!— двадцатичетырехканальную. Эта беготня и суета, звонки на звонках, езда туда-сюда пошла ему на пользу. Он мало того, что слегка проветрил голову и немного поспал, но и успел обдумать то, что произошло вчера в комнате Олсона. Поначалу Винченцо, конечно, привычно повело всем телом от воспоминаний, но это уже был скорее приобретенный рефлекс. С некоторых пор ему редко приходили в голову мысли, которые не отторгал организм, а потому отныне на все проявлялась подобная реакция. Как только он не переворачивал, не менял местами слова, чуть ли не пробуя читать их в обратном направлении, под разными углами, а все оставалось таким же полным недоразумением. Как это он не хочет — именно не хочет — отпускать ситуацию? Рику, что-ли, нравится мучиться подобно ему? Или он не мучается вовсе? Тогда почему взгляд был такой беспокойный? Ничего не сходится ведь! Винченцо отвергал мысли, которые более или менее имели окрас ярче нейтрального: либо нечто совершенно обычное и будничное, либо предельно плохое было главными вариантами решения. И это было, взирая на всю однобокость обстоятельств, на сущую их субъективность, самым адекватным выбором. Да и самому Вину было непонятно, чего ему на самом деле хотелось — самой ужасной истинной смысловой нагрузки сказанного? Ненавистного ему нейтралитета реплики Рикки? Или того самого, неприкосновенного и еще более катастрофического, чего даже сказать в мыслях было преступлением? Десять вечера. Вин, стоя перед зеркалом, ерзал мочалкой по рукам, крася их в черный. Через час, буквально через час начинается концерт. Шея была уже угольного оттенка живого пигмента, осталась только правая рука, затем протянуть радиосистему под одежду, а все, что останется — на разогрев. И последнее было достаточно неприятной перспективой. Закончив марафет, надев и проверив все, Мауро опрокинул в себя две таблетки болеутоляющего, потому что к вечеру кисть саднила так, что можно было лезть на стену только от одного легкого маха вниз. И это отбирало уверенность, подвешивало желание садиться за установку, портило и без того муторное настроение. Прессованный порошок лекарства скользнул вниз. Хватит ли двух на почти два часа? Сможет ли он вообще отыграть шоу? Загадка века. К врачу бы, но это потом. “- Нужно найти Рика. -вскользь сказал себе Вин, сам удивившись своим мыслям. - Стоп, а зачем? Что он мне может сказать?” И через короткую паузу: “- Да много чего…” И дверь в номер Мауро захлопнулась. В беготне богом забытые, беспощадно эксплуатируемые люди носились из стороны в сторону. Кто-то расставлял свет у центрального входа, где будет проводиться съемка; кто-то там же собирал по деталям барабанную установку; кто-то прятал коммутацию в траве, убирая ее из-под ног выступающих; а кто-то матерился на заднем плане. Все было практически готово. Единственное, что еще предстояло — саундчек, с которым запаздывали. - Барабаны! - крикнул звукорежиссер, и Вин, корчась от притупленной боли в руке, прошелся по инструменту. - Отлично! - Бас! - Морроу, продолжая травить Райану шутки, ударил по струнам. - Чудесно. - Гитары! - синхронное звучание Олсона и Ситковски. - Великолепно! И так еще пару кругов разбрасывались синонимами слова “хорошо”, а затем выступление началось. Игралось с трудом, с болью, с желанием бросить барабанные палочки и просто уйти в номер, наглотаться таблеток — а лучше и чего-нибудь покрепче, — и уснуть сном мертвеца. Но ближе к середине, кажется, даже полегчало. Вин сидел на приличном возвышении и мог видеть гораздо более обширную картинку, нежели другие участники группы, а потому пользовался этим. Сейчас, когда на себя минимум внимания, когда ни одна живая душа не смотрит в твою сторону, Мауро мог расслабиться. В промежутках между партиями, когда делать заполнения было бы ни к чему, он сидел, смотря вниз, на спину Ричарда, которого, как то бывало всегда, игра на гитаре во время шоу уносил в другое измерение. Он перемещался по площадке, ходил по периметру, и все так отчужденно и вне пределов, что до него было не докричаться. И в этом было благом. Рик отбрасывает волосы. Взгляд в пустоту. На его профиль льется контровой свет — сначала голубой, а затем фиолетово-розовый. Ровно так же, как и в прошлый раз; ровно так же, как и в ту ночь; ровно так же, как и в ту секунду, когда он склонился над ним. Ровно так же. И Мауро уже не понимал, что чувствует при этом — ужас? панику? истерику? Нет, ничего из перечисленного. Тогда что? Последний аккорд, отбивка, камера опускается, Крис снимает наушники. - Мои поздравления, мы сделали это! И радость от того, что это закончилось, превышает границы возможного. В номер. Быстрее бы в номер и немедленно уснуть, но прежде… - Рик! - Мауро встал из-за установки, спускаясь по ступенькам вниз, к площадке перед главным входом, где столпились гитаристы. Он не верил в то, что делал. Ему казалось, что это был сон, но просыпающаяся боль в кисти говорила обратное. Олсон поднял на него голову, выводя из-за ушей провода системы мониторинга. - Можно тебя на несколько минут? Рикки сделал взором хаотичные горизонтальные линии у себя под ногами, словно пытаясь что-то найти на пыльной, абсолютно пустынной бетонной дорожке, а затем, отдав гитару Ситковски, ответил: - Да, конечно. - глухо, по-грудному асфиксически, явно не понимая, к чему эти переговоры. Винченцо и сам не мог дать себе ответ на вопрос, зачем он сейчас подошел к Олсону, о чем будет с ним говорить. Но, тем не менее, не остановился на полпути, не переменил ни единого сказанного слова. Аппаратуру начали разбирать, а они вдвоем устремились за пределы съемочного пространства. Чем дальше от людей, тем лучше. Пока музыканты шли в сторону узкого рукава реки, молчание давило на виски, сжимало горло, беспощадно уничтожало. Это была беззвездная, летняя, с влажным привкусом ночь. Лужайка облита до сих пор включенным сценическим светом. Запах воды, резкий температурный перепад вниз. Они остановились. Никто не смел нарушать тишину. Было не то, что жутко, но малокомфортно. - Так что ты хотел? - Ричард, по недавно устоявшейся привычке, первый разрывал нимб безмолвия. Вопрос был с тоном терпящего, дающего подачку. Мауро уловил это, оторопев. У него не сходилось начало с концом, вчера с сегодня. Трава под ногами была гнилостного цвета, оттенка влаги с голубым, потусторонним свечением кожи персонажей Тима Бертона. И пахло так же — затаенным, красивым ужасом, детским вымыслом, гиперболизированным во взрослом сознании; парфюмом Рикки тем же обтекаемым, только теперь душным, как пар, потоком интуитивно полз в сторону Мауро. Десять дней мучений во имя одной ночи. Сможет ли перекрыть она все то, что испытал Вин? Стоила ли она того, чтобы испытывать это все? Винченцо, стоила? Тебе нужно решить сейчас, другого выхода нет. Дальше, чем запутался ты, уже нельзя. Мы находимся на границе. Либо перешагни, либо стой здесь всегда. Отвернись. Тебя отвлекает то, как прикасаются тонкие пряди к лицу Рика; сбивает с толку, как он поправляет волосы, как отводит взгляд в сторону. Тебя уводит с курса мысли каждое мимическое сокращение на его лице. - Сказать спасибо за таблетки, которые ты мне дал. - господи, Мауро, что ты городишь! Мертвый луч сполз с травы. Нет больше сказки, нет вымысла. Осталась только прагматичная тьма и дернувшийся в раздражении уголок рта Олсона. - Это все? - спросил он с апломбом, поднимая вслед на тональностью своего голоса бровь. Винни стало противно. Рука от кончиков пальцев до плеча немела и холодела, становясь будто ватной. Начало покалывать. Ледяная снаружи, она воспалилась по всему периметру, заражая, как чума, близлежащие структуры. Барабанщику стало дурно. Будто он говорит не с Риком, а с кем-то очень неприятным. Противная дрожь от затылка по позвоночнику. Омерзение к наглости. Что с ним произошло? Зазвонил телефон. Олсон вынул его из заднего кармана джинс и поднял трубку. - Да, Джейми. - она что-то сказала по ту сторону. Он ухмыльнулся, но как-то судорогой. Будто это не высшая мозговая деятельность — радость, а спазм нервной системы. Но Винченцо было глубоко безразлична какая-либо глубинность. Его, словно мертвое тело, подняло над поверхностью воды, в которой он тонул. Теперь Мауро окончательно загнался в глухую стену, и пути отхода, даже возвращения к самому началу не было. Началась другая точка отсчета. С этого момента и опять в неизвестность. - Извини, давай позже… - равнодушно махнул гитарист, как-то скользко осмотрев лицо Винни. Пустое, безжизненное лицо. Лицо человека, который понял, что то, по чем страдал, оказалось мусором. Лицо того, кто с отвращением осознает — тот, по ком у него горело и тело, и душа, стал ошибочным, неосмысленным миражом, суждением тупого жара и агонии. Лицо того, кто потерял потерю. И Хоррор ушел, продолжая о чем-то говорить по телефону. А Вин остался. Он остался за спиной гитариста, который затылком чувствовал тень Мауро, все еще стоящую на том же месте. Рик шел по ломаным штрихам травы, по хаотичным мазкам света сквозь толщу воздуха, не улавливая и половины говоримого женским лирическим меццо-сопрано по другую сторону трубки. Зайдя за угол, туда, где взгляд барабанщика его уже не мог бы уловить, забившись в самую черную тень, Олсон быстро протараторил: - Милая, я тебе чуть позже перезвоню, меня Крис зовет, извини. - и, дождавшись омертвения линий электропередач, вцепился пятерней в обуглившийся влагой выступ на фасаде архитектурной махины. Вдох, выдох. Шершавость стен, резкий обрубок — треугольник черноты, провал света, — разбитая на полутона часть сооружения. Глаза в потолок, поиск путей оттянуть все назад. - Идиот, какой я идиот!... - и, сминая ладонью зернистую нефть слепого мрака, он собирает свое тело обратно. Площадка, где они выступали, разбита, разрознена, как лицо семнадцатилетней проститутки, не знающей, почему она здесь, разносимая на руках людей по разным полюсам планеты; окунувшись в пурпурно-лиловый, накрытая, как дымом кадильницы, холодным туманом. Исторически сложилось, что потерю в первую очередь принимают за потерю, не обращая внимание на то, что вначале таковую тоже нужно приобрести. Принимая пустоту за пустоту, хотя Вселенная сама по себе является бездной, бесконечно расширяющимся ничем. Мы придаем смысл вещам. Такой же бессмысленный, как и мы сами, смысл. Потому что, образовавшись в пустоте из пустоты, ищем что-то, хотя сами являемся ничем. И слова в сути своей не имеют никакого смысла, и ты сам, как вращающийся концентрат энергии, тоже бессмысленен. И чувства — вымышленное, иллюзорное доказательство того, что мы еще живы. Люди просто колеблют бездыханность. Выдумав себя, выдумав других, скачем по пространству одиноким, лишенным себя же, подвластные всему, но бессильных перед всем. Только пропасть в пропасти.