Voices in my head again

Кажется, зрачки расширились. Все как-то помутнело, потолок — или это небесная грязь? — покрылся неровностями, переливающимися пятнами предобморочного состояния. Рик с трудом смог разобрать писклявую тишину на звон в ушах и другой, не его собственный, голос. - Олсон! Олсон! Давай, спящая красавица, поднимай свой зад, только тебя и ждем! - и его кто-то грубо начал трясти за плечо. - Вставай, хроническая пьянь! Ну ты и срач здесь развел... Голову оказалось оторвать просто невозможным. Пока зрение фокусировалось, пока контактные линзы оказались на должном месте, пока до головы не дошла запаздывающая боль похмелья, он с трудом осознал свою материальность. - Твою мать, что здесь происходило, я просто в шоке, Рик. - гитарист среагировал на голос и перевел взор на предполагаемый его источник. Переступая через все еще разбросанные по полу вещи, Крис пробирался ко входной двери, чтобы захлопнуть пропасть коридора, из которой сквозило. Хоррор пытался проморгаться. Все заплыло. Он поднял руку, чтобы убрать с лица волосы. Со складок одеяла выпала пустая бутылка “Хеннесси”, с глухим звуком приземлившись на покрытие пола. - О-о-о… - со смехотворным одобрением протянул Моушнлесс. - Чудно, отличный выбор! Его голос гулом отражался в объятом болью черепе. Хотелось выплюнуть орган слуха, будто в нем одном было сосредоточение проблемы. - Не ори, я тебя прошу… - простонал Рикки, ощущая во рту тошный вкус алкогольной сладости. - А как тут не орать? Мы через двадцать минут выезжаем из отеля, а ты мало того, что даже вещи свои не собрал, так еще и напился до положения риз накануне. - фронтмен отчитывал гитариста, но это было так неправдоподобно, что, понимая это, тот перестал скрывать, что просто издевается над другом. - Да сейчас соберусь, сейчас!... - и с тяжелым грудным выдохом Рикки приподнялся на локтях. Млечный путь зеленцой ударил в глаза. Голова закружилась, все резко посветлело, а затем затошнило. - Ну-ну, прямо-таки сейчас и соберешься. - хмыкнул Крис, поднимая и с интересом рассматривая ком проводов на столе, не понимая, произведение это искусства или бардака? - Ты вон со вчерашнего дня даже не раздевался, Рик. Мне администраторы отеля сказали, что ты пришел в три часа утра и немедленно требовал именно вот этот коньяк, которого у них как раз не было, - Моушнлесс указал на лежащую бутылку. - И устроил скандал. Как бы там ни было, а вокалист откровенно глумился над Ричардом вот такими вот выдуманными историями. - Да что ты мне по ушам ездишь, я купил этот коньяк сам. Мозги пока не пропил. - пробубнил Олсон, став на кровати на четвереньки, и с высоты мебели пытался дотянуться до бутылки с водой, стоящей за прикроватной тумбой. Это было расстояние метра в полтора, но превозмочь все золотые пределы похмелья и встать на ноги Рику было просто не под силу. Волосы попадали в рот, он отплевывался, пытаясь сдержать мутящее содержимое желудка на прежнем месте. - Ох, отец всевышний… Но ты близок к этому. - выдохнул Моушнлесс, подходя и подавая заветную бутылку, тем самым прекращая страдания гитариста. Сейчас эта объятая пластиком жидкость была центром мира Хоррора. Сжав неверным движением воду, он оперся о изголовье кровати и отпил. Все это время Кристофер наблюдал за другом так, как может наблюдать мать за ребенком-подростком, который впервые перебрал. - А повод-то какой у такого праздника души? - хороший вопрос, на который Олсон даже сам не смог ответить, пока не пришло воспоминание, чем все закончилось после шоу. Рик оскалился, будто с себя самого смеясь. - Девственности лишился, блять. - огрызнулся он, сам не понимая, на кой черт. - Ой, как грубо! - напыщенно обиженно сказал Крис. - И получил трофей на шее? Ричард ухватился рукой за пространство между подбородком и ключицей, в ужасе пытаясь вспомнить, что делал, когда был пьян. - Да нет, что-то не похоже на свежее. Но вцепились в тебя, конечно, крепко, - задумчиво добавил Черулли. - Но ладно. А с кем хоть? - С тобой. - опять атака сарказмом. Для чего? Чтобы скрыть от друга, от себя самого то, что воспоминание о Мауро в виде этого никак не проходящего засоса было ссадиной, важным следом, доказательством того, что та ночь в наркотическом угаре не была выдумкой, и только за эту светлеющую улику он цеплялся, как за собственный рассудок. - Если хамишь, значит не все с тобой так уж плохо, - радостно заметил Моушнлесс. - Ну не хочешь говорить, тогда как хочешь. Вы все такие загадочные что-то стали, хрен поймешь, что у кого на уме. Вин явился ко мне сегодня утром, — как привидение ходит, да и выглядит не очень в последнее время, черт его поймешь, — и, говорит, хочу уйти из группы. Увольняй. Представляешь? Спрашиваю, в чем проблема, чувак, а он мне все одно “увольняй” да “увольняй”. Прямо гарем “женщин-загадок” собрал вокруг себя. Рикки повернулся в сторону фронтмена, ловя каждое его предложение. “- Значит все-таки уходит, - про себя думал Олсон. - Вот я дурак, боже!...” - И ты его уволишь? - спросил Рик, не скрывая, что его это интересует. - Да я идиот, что-ли? - Моушнлесс вынул телефон из кармана куртки, смотря на время. - Делать мне нечего — барабанщика нового искать? Так еще и попробуй нормального найти. Я его еще потерроризирую. С ним что-то не то. Сегодня утром поехал в больницу, с рукой что-то, ноты пропускает, как моль в обмороке ходит. Никуда он не денется. Будет с нами как миленький. Это было существенным неосознанным облегчением. Рикки откинул голову назад, собирая в кучу мысли. Если Крис сказал, что черта с два, а не увольнение, то так и будет. Минус одна забота. Потому что было серьезным фактором беспокойства — уход Винченцо. В голове гитариста не было какого-то целостного восприятия картины мира, не существовало причин и следствий, понимания глубинных мотивов своих действий и прочей, слишком тяжелой для мозга деятельности осмысления. Его отравленное алкоголем сознание было способно только на отрывочные, фрагментарные и самые важные сведения, имеющие природу фактичности: Вин хочет уйти из группы, и его сейчас может стошнить. Ни одного из этого нельзя было допустить. - Давай, ноги в руки и через двадцать минут жду тебя на стоянке. Опоздаешь — пешком до Скрентона пойдешь. И Крис исчез из номера. Олсон, полежав еще пару минут и выбрав самую безопасную паузу между приступами тошноты, попробовал встать. Изначально ему казалось, что Черулли нарочито преувеличивает описание его состояния со стороны, но только ему стоило попытаться слезть с постели, гитарист понял, что тот был еще мягок в плане прилагательных. С третьей попытки Рикки все же удалось подняться, и, шатаясь, он пошел в душ. Там, мельком глянув на себя в зеркало над умывальником, он пожалел об этом. Лицо его было землистого цвета, волосы грязными, под глазами мешки, да и в целом состояние было помятое, на той тонкой грани между “позавтракать упаковкой угля” и “тебе бы физрастворчику покапать”. И он сумел удержаться на золотой середине. После ванных процедур исключительно внешне все было получше, но это, по знакомой нам уже схеме, усугубило душевное состояние. Чем легче организму, тем тяжелее ментальному состоянию. Собирая вещи с пола, Олсон все вертелся кругами, бросая одежду и принимаясь за сбор техники, а потом, и то оставив, устремлялся обратно в ванную, словив приступ мути похмелья. И в этих сумбурных, бессистемных сборах единственное, что имело хоть какую-нибудь, пусть и никудышнюю, но последовательность — мысли. Его счастье было в том, что он не видел картины со стороны, не обращал внимание на то, что она монолитна, — и эта целостность вполне осуждаема, — а потому мог без каких-либо пауз раскидывать свои чувства и события, в которых был центральным звеном. Потому что был не наблюдающим со стороны. Люди часто, рассматривая свою собственную драму, склонны судить о ней с позиции зрителя. А Олсон был участником. Ему было все равно на то, как он представляется в глазах окружения. Уже все равно. И главное, что сейчас было чуть ли не предметом первой важности — попытаться исправить то, что сделал своим хамством. “- Я же, блять, не знал, что он… А, сука! - ругался он мысленно, иногда выкрикивая брань в голос. - Дурак, дурак. И он, и я. Хорошо, что ума хватило поговорить с ним позавчера. Хоть бы он не забыл мои слова...” И все несчастье было в недопонимании. В недосказанности между друг другом, в недоговаривании себе. Сейчас это фактор всеобщего разрушения. Ведь Ричард, пока мы наблюдали метания Мауро, тоже времени зря не терял. После той ночи у Джастина дома он тоже пару дней не мог отойти от произошедшего, но преодолел это стеной холодного равнодушия. У него не было возможности раскисать, потому что Джейми постоянно находилась рядом, и чуть что — разговора не избежать. Да еще и этот засос, который нужно иметь ловкость скрыть от человека, с которым не первый год живешь. По истечению первой недели, в какой-то из мутных дней, названия которого не вспомнить, Рик лежал, смотрел в потолок и пытался, задаваясь одним и тем же вопросом “Что теперь с этим делать?”, разобраться. Взирая на невозможность иного исхода, он решил, что нужно закончить общение с Вином. Было достаточно легко отказаться от дружбы с ним, хотя, признаться честно, делалось это нехотя. Ощущение вины перед Джейми за то, что произошло, сделало это решение подобием жертвоприношения, искуплением своих грехов перед нею. И это чувство измены было очень сильным, уничтожающим, испепеляющим. А потому цену за нее было принято с большей или меньшей покорностью. И за несколько дней получилось даже привыкну к этому ощущению самоотвержения. Сказать более, он был готов к открытому диалогу, мол, так и так, Вин, до новых встреч в Никогда, все мы напортачили, нужно и честь знать. И все бы хорошо, но минус темперамента Олсона был в том, что к решению он приходил легко, конструктивно, но лишь в теории и без учета специфических факторов. И вот эти факторы появились, как только он увидел Мауро. Именно этот момент стал фатальным. Не видь он его после той ночи, не почувствуй он его присутствия рядом с собой, все бы было совсем иначе. И только острые черты Винни попали в его зрачки, в перевернутом виде достигли черного полотна сетчатки, и затем мозг, с содроганием указывая на действительное изображение барабанщика, закричал от ужаса, вынув из памяти табуированные кадры с ним, все в Хорроре похолодело. Он чуть не упал в патологический, исключительно психологической составляющей оправданный обморок прямо там, на пороге самой дальней комнатушки автобуса. Потому что глаза ему застелил мрак. Тот мрак, который он видел лишь однажды, который запрещал анализировать инстинкт изменника, рефлекс притворщика. Лиловый мрак, стук капель по стеклу, дымные облака и черты Мауро, с трудом различимые в смеси зрительного и чувственного шока. И до сих пор чудом был тот факт, что Рику удалось удержать себя в вертикальном положении, что он еще сумел уйти. А потом, после заселения, началась усугубленная дополнительным фактором — девушкой,— баталия. Он каждый день курил так, как не курил никогда в жизни — затяжно, до боли в легких. И сутками напролет сидел и думал о том, что с ним происходит. Он не мог закрыть глаза, как делал это раньше. И не мог оправдать себя, не мог сделать абсолютно ничего ни с собой, ни со сложившейся ситуацией. Единственное, в чем он оставался уверен — ни о каком разрыве дружбы быть не может речи. А почему — вопрос другой, вопрос более сложный, чем что-либо другое в этой истории. Сначала была стадия дикого и кровавого отрицания, куда более серьезная, чем у Винченцо. Рик осунулся, очень быстро начал запивать правду и вину перед Джейми алкоголем все более крепким, потому что слабый просто не брал. Просыпался, будто избитый, засыпал готовый к побоищу. В промежутках трезвости он впадал в отчаяние. Во всем его теле сквозила простуда чем-то, что не поддается лечению медикаментами. Он заболел той самой пурпурной ночью. И не было ни одного фактора, который мешал бы сосредоточить все сознание на тех прикосновениях, поцелуях, которыми начал бредить. И, искренне не понимая, какое у него отношение к Вину, он был уверен, что исправить сложившееся нельзя будет ни одним из существующих и несуществующих, возможных и невозможных методов. Потому что знал себя. И понимал, пусть и без точного осознания, через толщу спиртовых испарений, что идет к точке невозврата. Но опять сладкая волна алкоголя смывала восприятие. Он был чуть ли не зависим от ожидания встречи с Винни, но это претило здравому рассудку. А разум никогда не был ведущим в натуре Олсона. Потому заблаговременно мозг приказывал напиться, чтобы и чувственную составляющую было уничтожено разом со здравомыслием. В часы опьянения Рик был просто телом. Телом, которое страдало от присвойнического типа сознания, придерживающегося переделанной под свой лад теории “не подчинишься мне, так не подчинишься никому”. И Ричарда косил в беспамятстве спирт. А дальше был тот мерцающий неаполитанской желтой вечер. Олсон вернулся уже с новой, еще не начатой бутылкой, и только дело дошло до срывания акцизы, как вдруг он понял, что виски теплый. А пить теплый алкоголь летом было самоубийством. И он пошел за льдом. И разум ликовал — новая порция безвластия чувственной стороны! И разум злорадствовал, не подозревая, что не сумеет предугадать такую маловероятную встречу с Винченцо средь глубокой ночи. И она случилась. Если чему-то суждено быть, то, как ни извивайся, а это “что-то” произойдет. Умнее жизни не нашлось еще никого. И сознание шарахнулось в ужасе. В диком, отбирающем дар речи ужасе. Тут уже доминантные чувства вступили в свои права с усиленной, остервенелой силой. Случилось то, что случилось. А после Рик опять напился, но по другому поводу. Уже по собственной воле. Потому что в том лимонно-карамельном свете, в гуще ночи, в порыве того тяжения, которое можно было утолить только бессознательным состоянием, он увидел, как после его слов в глазах Мауро мелькнул нескрываемый, животный, парализующий испуг. И Хоррор осознал, что осекся. Сидя в баре на первом этаже отеля, он влил в себя столько алкоголя, что с трудом дошел до номера. Утром ему не удалось встать ни в восемь, ни в девять, ни в обед. В работоспособное состояние он пришел только к семи вечера, когда кроме как одеться и идти играть шоу ни на что не оставалось времени. Что он и сделал. В суматохе, в спешке в голове болтался только один факт, который был неоспорим — он зря сказал все то, это все бредни, нужно немедленно брать себя в руки и все же разрывать общение с Винченцо. Когда концерт был окончен и к нему подошёл Мауро, Рик сначала был застан врасплох, а потом нецелесообразно разозлился и на себя, и на Вина, и на всю планету, толком не соображая ничего, имея только желание ранить барабанщика так само сильно, как тот ранил его своим взглядом. Это индивидуалистическое отношение к ситуации, истерия эгоизма застелила собой учтение объективных факторов. И только зазвонил телефон и на экране появилось имя Джейми, он понял, что только что произошло. И видел эту пустоту в глазах Винни, и физически чувствовал, что вот сейчас он точно осекся. И вспылил. Ему опять захотелось в мутный бред опьянения. И он впал в него со всей яростью, с кристальной ненавистью к своему самолюбию, к горячности, к дурости. В эту ночь он напился так, что сомнение в пробуждении было вполне реальным и даже пугающим. Ему абсолютно серьезно думалось, что завтрашнего дня для него не будет существовать, и сознательно, с отчаянностью самоубийцы шел на это. Потому что не знал, как выйти из сложившегося. Бросаться на Вина с обвинениями? За что? Жить дальше, как и раньше? Так Рик уже не то, что раньше. Пустить все на самотек? Куда? Он сам облажался, нужно было что-то с этим делать. А Мауро он терял прямо на глазах. И не мог позволить этого. Иногда бывают ситуации, в которых чувства во много раз рассудительней здравого, холодного разума. В такие моменты человеческое нутро, то метафизическое и трансцендентное, без анатомии и логики является действительно не взбалмошным, бездумным и горячным. Да и в целом данная часть человека — условная душа,— приобрела все порочные понятия только благодаря мозгу. Потому что разум самовлюблен, напыщен, он синтезирует гордость, яд злобы, специфику вранья как такового. Он содержит в себе процессы, которые в основе своей нацелены на какую-либо выгоду, на двоедонность ситуации, на спасение от осуждения, которое тоже выдумано исключительно “здравым” рассудком, который делает людей больными. И сейчас была та самая ситуация, когда Олсон на трезвую, пусть и с похмелья, голову понял, что если он утратит любой контакт с Мауро, если не исправит своей эгоистичной ошибки, то будет значительно хуже. Здравый смысл, заложенный намного глубже чувств и мозга, говорил ему, что нужно укротить и засунуть куда подальше влияние прагматики, напыщенности, пережить эту ужасную, изворотливую и невыносимую боль слома собственного Я, подчиниться зову ощущений, потому что в ином случае его настигнет трагедия похуже — катастрофа пожизненного самообмана, который он будет осознавать и которым будет кормить себя, одновременно зная, что это отрава, которая убьет раньше, чем наступит его время. Худшее из происходящего было определенно то, что Рик понятия не имел, как изменить ситуацию. У него не было и малейшей идеи на этот счет. Винни сейчас будет избегать его, как и делал раньше, но если это еще можно было как-то преодолеть, то факт того, что Олсон, может, непоправимо покалечил в Мауро что-то, был просто невообразимо кошмарен к осознанию, не то, что к принятию. И гитарист проклинал себя за то, что был полным идиотом. - Давай, шевелись! - подгонял его Райан, пока Олсон, последний раз проверяя, не забыл ли он что-то ценное, копался в пустых ящиках номера. На приличном отдалении, скорее всего, в конце коридора, послышался голос Черулли: - Перебираем ножками активней, мы отплываем с минуты на минуту, - а затем через мгновение добавил. - Для беременных женщин, неморозостойких лягушек и пьяниц льготы не предусмотрены! - Шутник какой… - пробубнил Рик, забирая дорожную сумку и закрывая за собой двери номера. Голова раскалывалась на два полушария с черепахами как основой плоскостей. - Чего это ему так весело? Ситковски пожал плечами. - А ты сам подумай — он вчера отыграл такое шоу, да еще и успешно, да оно еще и окупилось, как ни одно из наших живых выступлений. Странно было бы, если бы он опять был недоволен. Вот тогда бы я сказал, что он просто говнюк. А так — все в норме. Вопрос, какого черта ты так маху дал непонятно почему? Хоррор, держа в руках заветную бутылку с водой, шел, глядя в пол и ловя зеленые хвосты комет интоксикации. А что ему ответить? - Вы с Вином как с ума сошли, - продолжал размышлять Райан. - С ним какая-то неведомая херня происходит, с тобой. Я иногда в таком шоке пребываю с вас, ребята. Рикки, всеми силами пытаясь сделать равнодушный тон, решил задать волнующий его вопрос. Ситковски неплохой источник информации, подумал Олсон, тем более, он независимый зритель. Так почему бы этим не воспользоваться, чтобы понять обстановку? - Как думаешь, что с ним? - актерский талант в Олсоне был запределен. Его голос внутри извивался и дрожал, как при землетрясении, но звучал вполне правдоподобно, ровно. - Ну, ничего хорошего это точно? - Райан задумался. - Может, с девушкой поссорился. Рикки чуть со всего разгону не стал столбом средь коридора. - Что? - спросил он, едва ли не прощаясь с жизнью. “- Так у него, может, такая же ситуация, как у меня?” - предположил Хоррор, имея в виду свою начальную стадию. И его чуть не вывернуло от внезапного шока и отторжения мысли о девушке Вина. - Так у него есть девушка? - продолжил Ричард, задыхающимся жестом глотнув воды. Он сейчас свалится на пол. Какого черта так эмоционально? Райан щелкнул языком. - Да мне же почем знать? Может, и не девушка, может и девушка, может и парень, а может, и никого нет. Я с ним не живу. Просто для меня это самое очевидное. Но вы же у нас люди-сюрпризы. Так что, скорее всего, я ошибаюсь. Ситковски повернул голову в сторону Олсона. - Ты чего побледнел? Слушай, давай заедем в аптеку, сорбента тебе купим. Что-то тебе хуже становится. Предложение Райана было проигнорировано. Опять Хоррора лечат сорбентами. Хах, забавное совпадение. Они, с горем пополам, выехали. Ричарда уложили на спальную полку, дабы того либо не укачало вовсе, либо укачало окончательно — до сих пор непонятно, чего хотели этим добиться, — поставили рядом бутылку с водой и чуть ли не силой накормили активированным углем. Мауро ему удалось увидеть только фрагментом. Обстоятельства сложились так, что Рика сразу уволокли, не дав права выбора. Да и сам барабанщик еще сильнее начал избегать Олсона. Предсказуемо. Пока они ехали, до гудящего болью сознания гитариста доходили обрывки дискуссии с Вином. Все коллективно наседали на ударника. И кому, как не Ричарду, было понятно, в какой мучительной ситуации находится Винни? Гитарист немо желал всей душой и телом, страдающим после перепоя, чтобы Мауро просто пережил этот допрос без дополнительных моральных увечий, которых боялся больше всего. Музыканты могли доломать в Винченцо то, что, быть может, не разрушил вконец сам Олсон. - … не дури, Вин, расскажи нам да и все. - уговаривал Джастин. - Ты же не человека убил, в конце-концов. Не человека же? - Серьезно, давай просто не будешь делать поспешных решений. Это глупости. Ты не в себе, и это всем видно. Так что возьми перерыв, передохни, восстановись. Если не хочешь говорить нам ничего, то не говори. Но не увольняйся. Подожди недельки две, месяцок. Придешь в себя, и потом будешь уходить из группы. Не веди себя, как подросток-максималист. - Еще раз говорю, я все решил. - устало твердил Мауро. - Я сам лично вот этими вот руками найду нового ударника и приведу его к вам. - Да на кой черт нам новый ударник, если нам ты нужен! - Моушнлесс вспыхнул возмущением. - Чего мы его уговариваем? Хочет — пусть идет. Мало ли какие у него мотивы. - вставил свои пять Шейн. - Моралистами запахло. - огрызнулся Крис. - Мне нужен он, вот я и уговариваю. Фронтмен не отступал, как и было им обещано. - Короче, Вин, ты остаешься в группе, я ничего подписывать не буду. Как хочешь. Подавай на меня в суд, в общество защиты прав животных, звони в Гринпис, к мировому судье ходи, хоть на Везувий лезь. Я. Тебя. Не. Уволю. Точка. Вот когда придешь в нормальное состояние, тогда и будем говорить о чем-то. А так, когда ты ни жив ни мертв… И голоса проглатывал шум дороги. Рикки пялился в дно полки над собой. Что его теперь ждет? Как выцепить Мауро? Что ему говорить? Как говорить? О чем говорить? Столько вопросов, и ни одного, мать его, ответа. Все пространство качало из стороны в сторону. День был омерзительным — солнце яркое, ослепительное, до белых пятен в глазах знатно раздражало. Хотелось прикрутить, сделать свет тупее, накрыть, в конце-концов, простыней проклятое светило. Оно не подходило ни под настроение, ни под физическое состояние, ни к лицу общей картине реальности, выходя за границы допустимого, заставляя чувствовать себя живущим насильно в мире, где тебе не хочется быть и где тебя не ждут. Плохо. Что делать? Не только с тем, что плохо, а со всем в целом? Непонятно. Свет липкий, теплый, радостный, казалось, должен был давать желание к существованию. А выходило боком. Как и все в жизни Ричарда в последнее время. Пыль летала редеющим облаком муки, дрожала от непонятно откуда бравшегося потока воздуха, будто все пространство — лава лампа, в которой были разрезанные, уже помутневшие от времени блестки. Лучи солнца накаляли, грели воздух, вздымая эти песчинки, заставляя их, бесхарактерных, амеботичный, ползти вверх. И кто-то был абсолютно пассивный, а кто-то, подчиняясь солнцу, поднимался, но затем, будто попадая в фазу истерики, опускался вниз так стремительно, что лимонное, утреннее, еще чистое свечение перехватывало отступника только около самого пола, возвращая тем самым обратно в восходящее движение. Лакированные поверхности, которыми были отделаны рассигментированные участки интерьера, отливали звездоподобными бликами разных размеров. Подобралась ноющая, сладко-горькая тошнота, которая была непонятно какой природы — то ли от головной боли (и тошнило, соответственно, в черепе), то ли желудок вновь решил избавиться от своего скудного содержимого. В лежачем положении все начало кружиться, как если бы Олсона резко раскрутили на карусели. Он поднялся на локтях, моргая, пытаясь избавиться от белесых с желтизной клякс перед глазами. Отдаленно послышалось удивленное “да сам иди, там никто не кусается…” от Морроу, а затем уже уперто отказывающееся “тебе надо, ты и иди. Ноги есть? Ну так пользуйся!”. Затем появилась тучная тишина, которая каждый раз безошибочно оповещала о том, что кто-то медлит, зависнув между неровных полотен левитирующей пыли. И дверь, отделяющая автобусную гостиную от спального пространства, издала свой голос, тяжело захлопнувшись. В лоб Рикки будто зарядили толстодонной стеклянной бутылкой. Тупой удар токсинов заставил голову прижаться к подушке, отчего еще сильнее засаднило тошнотой. Кто-то пронесся мимо лежащего Олсона, пока он на миг закрыл глаза. “- Винни!” - разразилось громом в голове. Это был будто безусловный рефлекс подсознания. Хоррор резко подорвался, чуть не влетев черепом в дно полки над ним. Вин, дойдя до своего места, начал рыться в кармане чемодана, сидя к неотрывно наблюдающему за ним Рику спиной. Захрустела пластинка, и это дало четкое понятие о лекарственной форме препарата. Барабанщик что-то запихивал обратно, — или делал вид, что запихивает, — застегнул замок и, вновь уронив мгновение промедления, повернулся и со взглядом, неправдоподобно устремленным исключительно вперед, широким шагом пошел обратно к выходу. “- Смысла спрашивать что-то нет...” - констатировал Ричард. Только Вин поравнялся с ним, будто не замечая чьего-либо присутствия, гитарист резким движением, характерным для слепого “на раз-два-три”, схватил того за руку. Теплая поверхность ладони Мауро была ударом в средостение. Будто внутри, прямо в разрезе между легкими и сердцем, зазвонили колоколом, и эхо от звука теперь рассеивалось. Винченцо был остановлен на уровне рефлексов. Сердце в горле онемело на миг, подскочило, отразилось в передней середине груди. Барабанщик, чувствуя, как его сжимают за запястье ледяной рукой, понимал, что вся его сенсорная система сошлась в одной конечности, в двух конкретных, пылающих льдом дочках: полосе над кистью и в кончиках пальцев, которым он едва касался обнаженного предплечья Рика. Давящийся глоток воздуха проскочил через ком в горле. - Отпусти меня, ради бога… - вырвалось у Вина прежде, чем он понял, что вовсе говорит. Организм пытался защититься, выскользнуть из инеем обдающей хватки, силой разорвать этот адский нутру круг, но Мауро не подчинялся инстинкту. Он просто не мог. Ни физически, ни морально сделать и единого движения. Чувствительная кожа на внутренней стороне руки Рика уловила округленное, мягкое, размытое прикосновение барабанщика, чьи пальцы начала бить мелкая, как туман, дрожь. Олсон не подчинился больше похожей на мольбу просьбе. - Нет, - гитарист смотрел на лицо Винченцо снизу вверх, наблюдая за тем, как взгляд того провалился в пространство между выходом и им самим. Тот не видел перед собой ничего, это было заметно. Зеленые его глаза не могли различить что-либо, кроме расплывшихся пятен оттенков материи мира. Все сосредоточение восприятия было вне материальной реальности. У Хоррора зазвенело в голове. Кровь отхлынула отовсюду, будто ее не было вовсе. Тишина давила, затягивалась. - Вин, нам нужно поговорить. - сказал Рик, чувствуя, что каждое слово застревает в легких, тело требует молчания. - Отпусти… - Мауро осип. Драматичная сцена, которая была кошмарной в своей сути, казалась киношной. Но в фильмах нет такого распирающего чувства вакуума вокруг, нет узкой, колеблющейся струной боли повсюду. На экране не показывают что-то кроме сильного волнения, трепета, чувственности сцен. На матрицу объектива не записать спазма, судороги тела, корчащегося от этих ощущений. Все мы мазохисты, сабмиссивы собственного осязания. - Нет. Олсону самому едва хватало сил не одернуть руку от Вина. Ладонь нагревалась под теплом его тела. У него началось головокружение от избытка адреналина в крови. Но резко поднятое давление в сосудах становилось привычней. Оцепенение рассеялось. По напряжению мышц, по дыханию барабанщика Рикки понял, что Мауро овладел своим испугом. - О чем нам с тобой можно говорить? - спросил Вин, понимая, что его самолюбие скребется внутри, выталкивая на передний план отвращение. Но это были игры разума, которые быстро выцветали под сильным потоком того, что твердила ему чувственная составляющая. Сердцебиение ускорилось, всего его сводило повышенным уровнем восприятия. Тело отзывалось на Рика бессознательно, оно тяготело к нему, а мозг кричал и размахивал руками. “ - Все и так понятно, нужно как можно быстрее уходить. Наплевать на то, что испытываю. Он дал определение тому, что произошло, еще в ночь шоу. Я бьюсь в закрытые двери.” - и все же продолжал неподвижно стоять. На деле прошло пара мгновений. А перевернулась вечность. - Пожалуйста… - и Вин поддался. Он посмотрел на Ричарда, осознавая, что ситуация бессвязная, что нет никакой последовательности. Но понял без слов. По хрустальным радужкам Олсона прокатился теплый, разбавленный свет. Плотность воздуха стала выше. Все подчинялось каким-то неясным законам, которые не имеют формул, которым не дать генерализирующее понятие. Не было слышно ничего, только давление бескислородного пространства на барабанные перепонки изнутри. Все замолчало, как будто не имея голоса. Рикки потянул руку Мауро на себя, потому что хотел это сделать. Потому что чертовски хотел. И тот мягко, с плавностью нейлона поддался. Обрамленное темными волнами волос лицо барабанщика, с острыми и четкими гребнями скул, с бликующими в лучах очертаниями приближалось. Его зрачки были сосредоточены на глазах Ричарда, все остальное начинало теряться, стираться, растворяться. Пряди гитариста черными кривыми разрезали его лоб отравленного белого оттенка. Взгляд прямо на Винни. Сходились полюса, которые невозможно было бы уловить и определить в любой другой ситуации. Винченцо даже не знал, что это — явь или мираж его больного, уставшего мозга? Но подчинялся этому. Расстояние все меньше. Теперь и радужки Хоррора поплыли. Слышно было только теплое дыхание, где-то хаотично ползущее по коже. Было ощутимо, как хватка на запястье медленно тает, и вот Мауро уже сам, без чьего-либо принуждения сокращает пространство между собой и Рикки. Он вновь четко, остро и ярко уловил аромат его парфюма, дымного, сбитого в одну точку, обтекаемого, матового, сладковато-спесивого. Становилось невыносимо жарко всей поверхностью тела, только внутри все холодело. Вин ощущал будто физически каждый изгиб овала лица Олсона — настолько тот был близко к нему. А потом волна, которая резкий ударом хлыста тупо опускается на тебя из самого центра груди наружу, рассеиваясь. Опирается руками о полку. Закрывает глаза. Безнадежно. Их губы медленно сомкнулись в том обжигающем прикосновении, когда отключается понимание, что вообще что-либо делаешь. Рик отвечает, кладя ладонь на затылок Мауро, притягивая к себе сильнее, заставляя еще ниже склониться к себе. И тот поддался этому леденеющему жесту. Гитарист запустил пальцы в беспорядочные волосы Вина. Ему не хватало воздуха, но он не смел ни на миллиметр отстраняться даже для вдоха, пока первым это не сделал Винченцо, хватая коротким, надрывным образом молекулы кислорода. И в этот крошечный, неисчислимый ни одной мерой отрезок времени Хоррору ударила в голову паника — это конец, Мауро отстранится, это конечная точка. Но это не было оправдано. Винни вновь прикоснулся своими губами к Олсону, склоняя голову набок, подаваясь еще ближе к гитаристу. Рука Рикки соскользнула на шею. Холодное прикосновение к тонкой коже заставило барабанщика будто вынырнуть из-под толщи воды. Он резко отстранился, с шумом вдохнул и, не видя перед собой ничего, ушел. В мыслях немело, гудело, сердце колотилось. “- Боже…” - билось внутри. Прикосновения Олсона еще отражались в теле. Вин вернулся к парням в “гостиную” оглушенный. Он проклинал себя. Но за то ли, что вновь поцеловал Рика?