Voices in my head again

- Тебе с похмелья делать нечего — прогуливаться лишние пару километров? - спросил Крис, удивленно смотря на Олсона, который вытаскивал свою сумку из-под полки. Моушнлесс стоял в дверях, через который тогда зашел Вин. Они остановились в самом начале Скрентона. - Слушай, что ты пристал? - Ричард заправил волосы за ухо. - Хочу и хожу. Может, я гулять люблю. Ты не рассматривал такой вариант? Фронтмен закатил глаза. - Пиздеть ты любишь, - начал он. - бухать любишь, курить любишь. Ходить не любишь. Тебе с таким набором вредных привычек в общем передвигаться противопоказано, сердечный приступ схватишь того и гляди. Гитариста уже начинал раздражать этот настойчивый допрос. Как бы то ни было, а он настроен решительно. Ему невозможно вернуться сегодня домой. Только не сегодня. Он не перенесет компании Джейми. Скажет ей что угодно — что будет у Мауро помогать сводить трэк, или снимать ему клип, или вовсе наговорит кучу другой, более талантливой бурды. Но не вернется домой этой ночью. - Откуда в тебе такая уверенность, что я не люблю долгие прогулки? - Рикки понимал, что Моушнлесс видит его насквозь, что знает — он врет, врет про внезапно возникшую любовь к ходьбе, а потому и пытается понять, зачем же тогда Олсону выходить за почти десять километров от дома? - Я знаю тебя как облупленного, не навешивай мне, - Крис выдохнул. - Ладно… Вы такие странные с Вином. У меня появляется ощущение, что вы вдвоем что-то скрываете. Гитарист не поднимал головы от сумки с вещами. Его профиль был закрыт волосами, так что Черулли не мог видеть потемневшего, испуганного лица. - Я просто надеюсь, что вы не торгуете наркотиками. - заключил Моушнлесс. - Кстати, чудесная идея, - ляпнул Хоррор, чтобы смять свое выдающее все выражение лица. - Нужно ему предложить. Ну, все, бывай, до новых встреч. И Ричард протиснулся между Крисом и дверным косяком, выходя в общую гостиную. Там он бросил быстрый, но цепкий взгляд на сидящего спиной Винченцо, который даже не обратил на него внимание. - Всем до свидания. Шейн, не забудь мне в среду привезти гитару. - на что упомянутый махнул рукой в знак согласия. И Олсон вышел из автобуса. Двери за ним закрылись. Поднимаемый с земли поток горячего воздуха, который выдыхал асфальт, полоснул по спине, отбрасывая волосы. На часах половина второго после полудня. Рик стоял на обочине в каком-то неизвестном, чрезмерно отдаленном от его собственного жилища районе. Где-то залаяла собака. Ребенок крикнул, кто-то хлопнул дверью, легковая машина пронеслась мимо. Хоррор вынул телефон. Гудок, гудок, хруст поднимаемой трубки, знакомый стук сережки о экран телефона. - Да? - Джейми, судя по звуку, мыла посуду. - Рикки, давай быстрее, я занята немного. Ты скоро будешь, потому что я думала сходить в магазин, а пару ключей, которую я заказала, еще не сделали. До сих пор удивляюсь, как ты умудрился их посеять. Гитарист заколебался, смотря по сторонам. Супружеская пара — а может, и просто парень с девушкой, — вышли из дома на противоположной от Ричарда стороне. Она поцеловала своего избранника, села в машину и уехала, а тот, потоптавшись немного на крыльце, зашел обратно в дом. - Эй, ты здесь? Рик? - женский голос оторвал его от этой картины. - Да-да, я здесь, - мысли тряхнули, как баллончик с краской. Вибрация от алюминия, о который ударился шарик внутри, отдает в руку эхом, а голос девушки отразился от черепа, неприятно сводя зубы. - Сегодня меня не жди. Вин попросил помочь ему со сведением его новой песни. Он что-то там не может собрать в кучу, или у него какие-то технические проблемы, короче говоря, я буду где-то завтра утром. Останусь у него, разберемся. Джейми что-то расстроенно пробубнила. Слова были смыты, как моющее с тарелки, которую она со звоном поставила в сушилку. - Ты ведь знаешь, что я уезжаю по работе завтра в обед. Мы не виделись почти две недели. Нельзя перенести вашу с ним встречу на завтрашний вечер? Это же не горит. - Нет, дорогая, нельзя, - от слова “дорогая” неприятно скукожилось сознание, будто он хлестнул котенка мокрым полотенцем. - у него сроки горят. Не могу я его бросить, он же мне тоже помогал, и не раз. Тем более, ты вернешься всего через три дня. Девушка повздыхала, выключила воду. Собака залаяла на фоне, она что-то крикнула ей, а затем как бы напоследок попробовала еще раз: - Даже на минуту не зайдешь? - Нет, извини, я уже у Вина, так что… Они попрощались, и с плечей Олсона будто свалился груз. Сегодня он абсолютно и гарантировано огражден от встречи со своей избранницей. И был этому, к писклявому крику своей совести, несказанно рад. Он повесил сумку с вещами на плечо и пошел куда-то вглубь Скрентона, даже не задаваясь вопросом, куда идет. Ему нужно было проветрить голову. Понять, что вообще теперь происходит. Этот резкий уход Мауро, все то, что длилось буквально несколько минут… Вновь гора непонимания того, в чем являешься одним из центральных лиц. Солнце все еще ядовито ослепляло, в горле пересыхало. Рик пожалел, что не захватил с собой воду, которую в спешке просто упустил из виду. До ближайшего магазина несколько километров по июльской, пусть и вязковато-свежей, но жаре. Он с перепоя. Он с невыспавшимся сознанием, которое злилось на абсолютно адекватные закономерности организма — пока не будет выведен весь алкоголь, никакого отдыха. Он с тонной мыслей. Идет непонятно куда и зачем. Такси, может, взять? “ - А на кой черт ты тогда попросил тебя высадить именно здесь — черта на куличиках? Иди теперь пешком, умник.” - огрызнулся дихотомный Я в сознании. И гитарист пошел. На каком-то отрезке пути, когда Олсон решил, что отличным вариантом будет посидеть на богом забытой набережной, он задумался над тем, где ему ночевать. До какой-то поры все было предельно ясным, абсолютно логичным и гениальным, но теперь, раз он соврал Джейми, где ему теперь проводить ночь? Или все темное время суток прошататься с тяжелой сумкой? С похмелья, которое — вполне предсказуемо, — все никак не проходило? Идея глупая, но какой выход? Отель? Как вариант, но плохой. Этот город не славится своими отелями от слова совсем. Да и какая разница, сейчас же только три часа дня. Отпивая чуть ли не в молитвах воспеваемую воду, мысли Рикки заворачивались конусом, сужаясь книзу. И без того понятно, что волновало гитариста больше всего. Не то, что он не подумал о ночлеге; не то, что он сознательно соврал своей девушке, которую любил, — ? — но общество которой не мог вынести именно сейчас и сегодня. Его волновало то, что случилось в автобусе. Тот поцелуй. “- Чьей инициативой было это? - думалось Ричарду. - Моей? Я же его первый потянул на себя. Точно я?” Непонятный, сбитый в хаос ком произошедшего, и не только сегодняшнего, но и в целом, был неразбираем. На прибрежной бетонной полосе пустело. Только парочка пенсионеров дрожащим шагом проходила мимо, рассуждая про Джо Байдена. Девочка, которая, вероятней всего, внучка супругов, пронеслась вперед на самокате. Седовласая старушка голосом преподавателя крикнула ей заботящуюся угрозу, но малютка, которой это адресовалось, была глуха к словам старших. Голуби переливались чернильной синевой. Вечер был еще далеко, но полумесяц луны уже белел, как странным образом заживший ожог от потушенной о кисть сигареты. Деструктивные для состояния Олсона лучи солнца поглощались его темными волосами. “ - Что вообще происходит? - задавался Рик, прикуривая свой излюбленный “Парламент”. - Какого черта с ним? Зачем он сделал все тогда, у Морроу дома? Зачем сделал сейчас? А потом так отреагировал?” Он выдохнул. Дым посеребрил матовым голубеющее небо, которое уже перестало раздражать. “- И со мной какого черта происходит? - еще одна затяжка. Все-таки даже сигареты не помогают преодолеть этот спертый привкус спиртового сахара. - Н-да… Сделать-то мы что-то сделали, а вот поговорить у нас никак не складывается.” И Олсон продолжал сидеть на солнце, толком не обращая внимание ни на что. От реки разило холодной водой. Странно, но ледяная, холодная, теплая и горячая вода имеют абсолютно разные запахи. И вот эта, прямо в пропасти за парапетом, имела шлейф сталактитовой, пещерной сырости. Дунул ветер, смольные испарения прилипли прямо к роговице глаз. Контактные линзы начали неприятно шершавиться. И что ему теперь делать остаток дня? “- Неплохо бы купить кофе. Да и сигарет только три штуки осталось, - предложило создание. - Ну и, как вариант, если, конечно, есть желание, время... А вообще, на кой черт нам эти вежливости? Подумай, блять, над тем, что сам чувствуешь, идиот!” И не сказать, что это было не справедливо. Очень даже. И Олсон, выбросив окурок, встал и направился по пути куда-то. “ - А что мне, собственно, думать? Тут и без этого все понятно…” - а вот что понятно, непонятно. Что ты чувствуешь к Винченцо? Что ты чувствуешь к Джейми? Рик не имел и малейшего понятия. Он вертел в руках еще скользкую от прозрачной слюды пачку сигарет. Неприятная матовость картона шла волнами в пальцах. Ему хотелось курить. Постоянно хотелось курить. Просто чтобы занять свое внимание чем угодно, кроме как серьезными размышлениями о том, что буквально вопило неопределенностью в его жизни. Но как, скажите на милость, разложить это по полочкам, если даже не понимаешь, с чего все началось? Когда даже представления не имеешь о том, почему и как было положено начало? А главное — был ли тот случай у басиста дома просто наркотической дурью в голове, которая возникает у любого, кто накурится индики, или же чем-то, что смогло проявиться лишь в состоянии, когда здравый рассудок спал? Допустим, это было просто галлюцинацией, игрой сознания. Ну, поцеловались они, всякое бывает, все-таки курево — дело слабо контролируемое.А, погодите, но ведь не только же… Ай, черт! Тогда как объяснить последующие метания? И с Вином, и с Риком собственной персоной? Ну, если закрыть глаза на половину всего, то за себя Олсон мог ответить. Предположим, что это, во-первых, ощущение измены — опять Джейми, да что ж это такое!— и, соответственно, угрызение совести. А дальше? Дальше-то что? Во-вторых то как? Вообразим, что это до сей поры не разложившаяся иллюзия наркотиков. Но почему так долго? Может, Ричард вовсе сходит с ума? Или ему скучно? Ну да, и сегодняшнее очередное вранье девушке тоже скука. Сколько можно себе лапшу на уши вешать, Олсон? Какие бы монологи не происходили в голове, то, что происходило в Винченцо и с Винченцо оставалось белым, как простыня на солнце, полотном, которое слепило и плотным слоем пигмента закрывало то, что находиться за ним. И вот эта белая пропасть в данной истории была очень важным, незаменимым звеном. И без нее было никак. Ведь это же Мауро первый полез в ту ночь. Ведь он же потом стоял с пустым выражением лица, когда Рик вел себя, как последний урод. Ведь не по принуждению его буквально пару часов назад, проклятье!... Ни зги не видно в этой, казалось бы, прозрачной ситуации. Нужно поговорить с Вином. Желательно, сегодня. И это было решением, признаться, не столько порывом жажды к правде, к ясности ситуации, сколько невыносимым, скрытым под десятым дном желанием просто увидеть его. “- Да, нужно бы сегодня к нему зайти, - решил про себя Хоррор, закуривая очередную сигарету. - Но чуть позже, чуть позже…” И это “позже” в итоге превратилось в несколько часов брожения по улицам Скрентона. И постоянным выниманием пачки “Парламента” из кармана, неисчислимым количеством хруста колесика зажигалки. Олсон все ходил то по кругу, то сворачивал в переулок и, попадая в тупик, возвращался обратно, то выходил в какие-то неблагополучные районы. И так он пропетлял с живым, не знающим покоя чувством волнения. И каждый раз он говорил себе: “- Сейчас последняя, и пойду к нему. Чего до вечера тянуть. Быстрее поговорим, быстрее разберемся, быстрее все закончится.” Но даже когда бычок с обугленной головой нырял в урну, Рик все не шел даже в сторону дома Вина. “-Девушка, девушка, девушка…- повторял гитарист, не понимая, беспокоит это его, или же ему тупо любопытно. - есть ли девушка?” Ревновал ли или, опять-таки, просто любил совать нос не в свои дела, а все же думал над этим. И вот новый поворот, в который раз не ведущий к Мауро. И которая сигарета, явно не являющаяся последней. И который сантиметр неба становился все темнее. - Ше-е-е-ейн, ради всего святого, прекрати донимать меня! - на повышенных тонах говорил Винченцо, прижимая плечом телефон и параллельно засовывая грязные вещи в стиральную машинку. - Я тебя очень скоро добавлю в черный список. Барабанщик пытался разобрать свой чемодан, который, разинув блестящую с тонкой подкладкой пасть, выплюнул не без толики омерзения и брезгливости одежду своего хозяина. Мауро с самого его возвращения домой начали бомбардировать звонками. Сначала позвонил Райан, но он, благо, просто хотел поинтересоваться, как поживаем его рука. Затем начал трезвонить тот далекий знакомый друзей друзей, интересуясь, как скоро он сможет получить свою радиосистему обратно. И Винни еще пришлось ехать на другой конец города, отвозить забытую им систему мониторинга. Следом, даже без перерыва в минуту, объявилась мать, о которой Вин напрочь забыл со всем этим водоворотом событий. Ну и последним, как вишня на торте, был ни с того ни с сего озверевший на его заявление об уходе Шейн, который, как ему казалось, был прежде раздраконен Крисом. - Стой, стой!... Да, я же тебе говорю… Слушай, иди к чертовой матери! - в конце-концов не выдержал ударник, по неосмотрительности вписавшись лбом в дверцу открытого шкафчика. Он бросил телефон в без того чего только не содержащий в себе чемодан и потер место ушиба. “ - Сколько можно, ни минуты покоя, ни минуты, блять…” - причитал мысленно Винченцо под щелчок замка стиральной машинки. Ему не дали даже прийти в себя после дороги. Он, спустя уже ни много ни мало пол дня, все еще был одет в то же, в чем и ехал. Солнце начало бледнеть, как будто к девяти вечера светилу очень поплохело. Голова обрабатывала информацию с трудом. Мауро уже тысячу раз пожалел о том, что ляпнул что-то о своем уходе. Застрелиться было бы и то менее травматичным выходом из ситуации, нежели теперь сражаться со всеми и вся. Да еще и рука ныла. “- Сустав у вас травмирован. Воспалился, - констатировал врач, у которого он был этим утром. - Как это вас угораздило?” По дурости, вот как. Но Вин об этом умолчал. Его вот-вот охватит дикая апатия. Мозг перегревался. Нужно было столько всего воспринять, переосмыслить, что становилось жутко. Но главным, конечно, оставалось то, что произошло с Олсоном. Мауро опять поступил, как идиот. Но ведь Рик тоже, как оказалось, не безгрешен. “- Бред какой-то, - заключил Вин, поднимая голову. Звонок в дверь. - Хоть бы не Криса черти принесли, пожалуйста!...” Он вышел в коридор, попутно пнув чемодан глубже в спальню, чтобы сделать бардак для внезапного гостя менее критических масштабов. Он опустил ручку, равнодушно распахивая дверь. И сразу остолбенел. Перед ним стоял Хоррор. Ричард Олсон. Рикки. Да как угодно, смысл от этого не меняется. Он здесь. - Привет? - машинально и с неким оттенком вопроса сказал Мауро. У него как-то странно заныло под третьим ребром. Пришедший только кивнул. Они стояли через порог. Ни один из них не мог сделать еще какого-нибудь дополнительного движения. Сквозняк из кухни потянул на себя гитариста. Дохнуло стойким, почти ядовитым запахом сигарет. - Нам нужно поговорить, - Рик сделал ударение на последнем слове. Забавная ситуация. - Можно войти? И барабанщик отошел с прохода, пропуская перед собой Ричарда. - На кухню. - бросил Винни, все еще пребывая в состоянии шока. Реальность в его голове смешалась в такой дикий коктейль, что четко осознать то, что Олсон сейчас у него в доме — в его доме, сейчас, Рик! — было за пределами возможностей. Воздух сложился карточным домиком. Они сели за обеденный стол. Тишина. Рик смотри на свои сложенные замком руки. Винченцо смотрел на Олсона. Точка старта витает где-то в воздухе, ее невозможно поймать. Треугольник замыкается. Непонятно, с чего начать. - С начала, - будто ответив на этот вопрос, сказал Хоррор. - Что это такое было? И как-то размыто звучала эта реплика. Что именно было? - Не знаю. - универсальный, абсолютно честный ответ барабанщика. Взятый ржавчиной луч с треском прошел сквозь кухонное окно, падая золотящейся полосой на нагое дерево стола. Ком в горле эхом возвращения реальности начал возникать в дыхательных путях Винни. Его глаза скользили по переливающемуся дырявой тенью листвы лицу Олсона. Почему он здесь? - Хорошо, тогда что ты знаешь? - Рик зашел с другой стороны. Он все еще не поднимал взор, сосредоточенно уставившись ледовитой голубизной в никуда. Его голос слегка рябил. Он заметно нервничал, но пытался контролировать это. - Такое чувство, будто ничего, - и Мауро сам мысленно расхохотался со своего ответа. Но горьким был его смех, потому что ничего хорошего в этом факте не было. Он действительно будто ничего не знал. Ни о себе, ни о случившемся, ни о чем и ком-либо другом. Это пугало. - Мне кажется, что я вообще не понимаю, кто и где, когда и с кем. Рик чертил зрачками абсолютно ровные, ритмичные и казавшиеся реальными условные линии по горизонтали дерева. Свет изменил угол. Солнце быстро разорвало былой свой спектр, набросившись на мир порывистыми оттенками алого, что нет-нет да проскакивали воплем между волнами фотонов. - Тогда что будем делать? Этот вопрос стал уже вечным, буквально лозунг в последние две недели. Непонятно, что делать, до сих пор непонятно. - Ответ тот же, что и был тогда — не знаю, - пауза. - Почему ты здесь? Олсон поднял глаза на собеседника и сразу же опустил. За этот короткий момент мозг не успел поймать ничего. Изображение расплылось. - Пытаюсь разобраться. - ответил он. - И как, получается? Гитарист с тяжелой, издевающейся над самим собой улыбкой покачал головой. - Бездарнейшим образом. Они находились в одинаково безвыходной ситуации, на равных, как того не было никогда. Это успокаивало. - А ты что можешь сказать? - встречный вопрос от барабанщика. Олсон хмыкнул. - Тоже, будто, ничего… - ответил он. Ветер зашелестел в мелком кустарнике, спугнув птицу. Ее крыло акульим плавником, лезвием ножа упало тенью на бледную стену. Рикки понимал, что сейчас они оба лгут. Всем есть что сказать, но ни один не говорит. Причины разные, но суть та же. Так никогда не найдется нужного ответа. Правда всегда тяжелорегулируема, тяжелоозвучиваема, и часто ради нее приходиться калечить себя собственноручно. - Почему ты тогда сделал это? - Хоррор, кажется, пребывал на грани истерии. - Что “это” ? - решил уточнить Мауро, явно опасаясь вновь распространяться. Откровения с людьми идут ему не на пользу. - Зачем ты поцеловал меня, когда мы были у Джастина? - гитарист выпалил это на одном дыхании с такой скоростью, что разобрать слова было проблематичным. Они разбились с глухим эхом о кафель кухни. - Потому, что мы накурились. - увиливал Вин. - А сегодня? “- Да он издевается!...” - простонал Винченцо, понимая, что на этот вопрос не сможет ответить так же легко. - А что насчет тебя? - извивался барабанщик. Ему то ли не моглось, то ли не хотелось отвечать. - Да что это за детский сад!... - Ричард откинулся на спинку стула, усмехнувшись как-то угловато, надрывно. - Тебе сказать, почему? Ты действительно готов услышать это? Винни кивнул, понимая, что Олсон находиться на той грани нервного напряжения, когда мысли уже разрывают тебя самого на куски. Он тоже был в таком состоянии. Он тоже был… - Да потому что, Вин, я даже краешком своего мозга не могу уловить, что происходит со мной, - глаза Олсона сверкнули, тускло и тупо. Он теперь не прятал взор, а смотрел прямо на собеседника. - Потому что уничтожить себя хотел алкоголем за то, что… Черт, я готов был отравить себя, упиться до той степени, когда земля и небо — это одно кровавое месиво моих мыслей, моего собственного опьянения. И себя на куски разорвать, и весь мир облить виски и поджечь к чертовой матери. Потому что меня тянет к тебе, как безумца, как самого последнего самоубийцу. Тянет с такой силой, что только бессознательное состояние может остановить меня, только это, понимаешь? Я, блять, жить нормально не могу, существовать в здравом рассудке с этим чувством не способен. Иногда просто не понимаю — оно мое творения, или я его? И сейчас, ха! ты даже не представляешь, насколько сильно я себя ненавижу за то, что говорю это, сидя напротив тебя, потому что у тебя на уме может быть что угодно, и твои мотивы могут быть абсолютно отличны от моих, а я сейчас тебе все нутро наружу выворачиваю. Обезоружен, хоть на щите выноси… Рикки дернулся всем телом. Лицо бледное. Он перепуган собственным поступком. Он не планировал говорить этого всего, и Вин видел это. Последнего всей плоскостью спины прижало к спинке стула, приковав до неподвижности. Позолота — закатная монета раненого солнца, которое сейчас, сворачиваясь в мутный, молочный клубок, пряталось за черту горизонта. - Как это смешно, бог мой… Только подумать… - будто самому себе сказал Олсон, опершись лбом о ладонь. Мауро не знал, что сделать, как помочь. Его парализовало. - Давай, скажи мне что-нибудь, что просто сведет к нулю мои объяснения, и я просто уйду в домой. А затем, словно опомнившись, добавил таким же тоном припадочного откровения: - Точно, я и забыл, я же соврал Джейми, что… Да какая к черту разница? Говори, и я уйду. Зачем растягивать эти драматические паузы. Но Винченцо все еще молчал. Что ему сказать? - Я сделал то, что сделал, потому что хотел этого. Просто потому, что хотел. - ответил Вин. - Шутки ради? - А ты бы сделал такое ради штуки? С лица Рика ползла улыбка умалишенного. - Нет. - Ну так какого черта ты спрашиваешь, если и сам знаешь ответ? Тишина, пронизывающая стежками уходящих лучей пространство. - А что дальше? - вопрос Олсона вновь неоднозначного характера. Истерия отпустила его. Вин пожал плечами. - Насколько я понял, ты сегодня домой не планировал идти? Рик кивнул, не понимая, к чему это. - Я мог бы предложить подвезти тебя в отель, - Мауро посмотрел куда-то между рельефных структур полумрака кухни. - но хочу, чтобы ты остался. - Это нереально, Вин. И ты это понимаешь. Я не останусь у тебя. - Ричард сказал это с абсолютной серьезностью. Он здраво собрал свои мысли в кучу и понял, что, как бы ему не хотелось остаться с Винченцо, это было невозможным. Потому что он не может, просто не может. - А кто у тебя будет спрашивать? В какой-то миг ночи, когда эллипсоидная часть света от фар шлепнулась на стену, Олсон понял, что происходит. Они сидят в полнейшей темноте гостиной. Голова Мауро лежит на его плече. Они молчат. Ни единого звука, который мог бы нарушить этот полуночный мрак, одна только часто мелькающая разной цветовой палитрой дорожка света от проезжающих машин. Рик не имеет понятия, спит ли Винченцо, но не делает и малейшего движения, чтобы не потревожить того. Гитарист осознает реальность, и его она захлестывает, но он боится сам себя, боится спугнуть Мауро, боится каждой тени, которая могла бы разрушить происходящее. Оно такими мучениями ему далось, что терять это по вине своих же действий было бы высшей степенью сумасшествия. - У меня такое ощущение, что ты какая-то моя фантомная боль. - внезапно говорит Винченцо. Хоррор улыбнулся. - А я почти уверен в этом. Холод июльской ночи плотный, агрессивный. - Расслабься, я не кусаюсь, - абсолютно серьезно говорит барабанщик. - ты весь будто на иголках. - А есть причины не быть таковым? - Предостаточно. Первую я тебе уже озвучил — я не кусаюсь. Вин взял лежащий рядом телефон. На часах половина двенадцатого. - Думаю, мне пора. Все-таки у тебя похмелье, как бы ты не хотел его признавать. И оно до сих пор. За такой короткий период времени такое количество выпитого тобой до сих пор не вывелось. Мауро дернулся и поднял голову с гитариста. - С учетом причины того, почему я напился, мне сейчас во много раз лучше, чем было до и в трезвом состоянии, - и затем добавил. - Откуда ты знаешь, сколько я выпил? Не помню, чтобы говорил тебе об этом. Винни со смехом в голосе ответил: - Как будто Крису много нужно, чтобы сказать, какой ты алкаш. Еще одна уродливая геометрическая фигура, созданная проезжающей машиной, юркнула на пол. Олсон ощущал одурманивающий аромат, исходящий от Вина, который даже описать не мог. Зыбкий, слегка отдающий то ли ладаном, то ли другой перманентной тяжестью, которую было слышно не непрерывной прямой, а вспышками. Ричарда он затягивал, окутывал, вводил в транс, и все в нем расходилось по разным частям света в поисках этого нестабильного шлейфа. Гитарист, будто завороженный, потянулся к шее Мауро. Развернутый полубоком силуэт Винни четко выступал на фоне синеющего сумраком окна. Рик дотронулся кончиками пальцев к коже, едва успев ощутить тепло уже ускользающего тела. Барабанщик дрогнул. - Не делай так, пожалуйста… -едва слышно попросил он. - Почему? - Олсон провел тонкую, острую линию по ходу тока крови в сонной артерии. Винченцо опять увильнул. - Потому что мою шею вообще трогать нельзя. - ответил Мауро, все еще не поворачиваясь и не отстраняясь дальше, чем на расстояние вытянутой руки от Ричарда. - И что будет, если я это сделаю? - голос Хоррора становился тише, ближе. Собственное сознание подводило. Он хотел только одного — быть как можно ближе, ощутить этот извилистый, яркий аромат, прикоснуться к Вину. Хотел и делал. Он скользнул рукой по какой-то неотслеживаемой кривой тела, подавшись ближе к Вину. - Я не контролирую себя, когда… ах, боже, Рик! - Винченцо резко выдохнул, вцепившись рукой в колено гитариста и невольно отталкиваясь от него в дальний конец дивана, когда виновник сего прикоснулся губами к тонкой коже. Мауро ошарашенно обернулся всем корпусом. Он видел во тьме силуэт Олсона, слышал его тепло рядом, в нескольких десятках сантиметров от себя. - Что ж ты так резко реагируешь? - прошептал Олсон, заправив волосы Вина за ухо. - Я же предупреждал… -выдохнул тот, чувствуя дымную горечь прямо около своего лица. - Но я не виноват, что мне так сильно хочется это делать. - и гитарист вновь опустился к шее Мауро. Если бы он мог, то сошел бы с ума сию же минуту. Его обжигающее дыхание скользнуло по чувствительной коже. Он оперся рукой, подаваясь вперед вместе с тем, как Вин отклонялся от него. - Нет, я тебя прошу, не … - и барабанщик задохнулся собственными словами. Рик ринулся на него, загоняя в угол и со сводящей в спазме тело нежностью впился губами в его шею. Винченцо откинул голову назад, просто теряясь в том, что происходит, защитным жестом уперевшись ладонями в грудь нападающего. Внутри все заныло. Олсон оставлял четкие следы поцелуев от ключицы до подбородка, а затем поднялся к лицу мученика. Вновь мрак, только чистый мрак. - Ты даже не понимаешь, что делаешь. - твердил Винни, тяжело дыша. Его сердцебиение было ощутимо даже через лучевые артерии, с такой силой отражаясь в ладонях, что Ричард улавливал каждую систолу и диастолу. - Это просто невыносимо... - шептал Рикки, витая облаком жара вокруг Вина. Воздух рябил, его структуры съезжали, как пересеченные перпендикуляры волокон шелка.- Невыносимо быть здесь, с тобой… Кислород был странной консистенции, дрожащий, горячий. Парфюм Мауро, удушающее тепло его тела, физическое ощущение его присутствия производили простую, но немыслимую математическую операцию — деление на ноль, которое своей невозможностью создавало именно то, что испытывал Олсон. Что-то абсолютно абсурдное, не поддающееся логическому объяснению, без теории, с одной лишь практикой, которая могла осуществляться только при специальных, неподконтрольных ни одной системе законов условиях. Рик пытался сконцентрироваться на всем и сразу — на четко очерченной зоне кожи, куда достигало дыхание Винченцо; на давление чужих рук на его грудь; на пульсации собственной крови; на звенящей, немеющей, будто отходящей от сильного удара, черноте, которая была растеряна, сбита с толку, а потому металась всюду и одномоментно, будучи одновременно напряженной и расслабленной, пугающей и сладостной, обжигающей и леденящей. Рикки навис над барабанщиком. Ночное свечение — серая Пейна и легкая лессировка ультрамарином. Черты Мауро выступают на фоне доведенного до бешенства синего. Оттенок этой ночи — цвет тени на ключицах Вина. У Олсона было ощущение, словно каждое прикосновение к коже Винченцо — первое в его жизни. Будто это не повторяющееся осязание одного и того же человека, а каждый раз что-то новое, неуловимое. Сладкая, тягучая судорога всего тела. Рик провел силуэтом от своей руки извилистую линию от виска барабанщика до подбородка. И тот вздрогнул, чувствуя происходящее до пределов человеческих возможностей. Рикки медлил, растягивая момент. Он слушал, как Мауро бессознательно подается вперед, ощущал близость его губ, но не делал ничего. - Ты даже представить себе не можешь, насколько меня сводит это все со здравого рассудка… - Хоррор задыхался. Его собственное сердце отбивало такой поражающий все ткани ритм, что воздуха в атмосфере не хватало для нормального насыщения кровяных телец молекулами кислорода. Пролетающее свечение мелькнуло по лицу Вина, освещая его. Знакомые, четко выведенные черты, сияющие треснутой структурой стекла глаза, приоткрытые губы, волны волос, даже в таком холодном оттенке лучей мрака переливающиеся бронзой. Руки Мауро ослабляли давление. Он неожиданно быстро, но плавно сократил мизерное расстояние между ними, первым прикоснувшись к губам Олсона. Ток от точки соприкосновения через ключицы понесся вниз с приглушенным колюще-режущим чувством. Адреналин остановил жизнь на долю мгновения, а затем чуть ли не вся плоскость мира разбилась на мелкие, какие бывают только у толстого стекла, осколки и рассыпалась пылью. Рик ответил на поцелуй, склоняя голову голову чуть набок, вновь ощущая особенно сильно зыбкий аромат, от которого пьянеет. Винченцо забрасывает руки за шею гитариста. Обнаженные предплечья, будто кипяток, зажигают пламенем рецепторы на коже. Мауро притягивает к себе Ричарда, делая придушенный вздох, даже не отстраняясь от чужих губ. Прядь Олсона скользит по его щеке следом за теплом тела Рикки, по шее, по острому изгибу плечей куда-то вниз, безвозвратно. Гитарист, все еще упираясь одной рукой в поверхность дивана, кладет вторую на латеральную поверхность шеи Винни. Ледяное прикосновение к до невозможности чувствительному месту в теле Мауро заставляется того вновь глухо ахнуть в чужие губы, давая тем самым возможность Рику углубить поцелуй. И та страсть, с которой Вин принял этот жест Олсона, была ошеломляющей, до звона в ушах. Гитарист мелькал едва ощутимыми прикосновениями вдоль торса Мауро, а затем завел руку ему за спину, вцепившись в тело барабанщика такой хваткой, притянул настолько близко к себе, что у того перехватило дыхание. Начался миг захлестывающей страсти. Не помня себя, не слыша ничего, кроме всепоглощающего, не имеющего концентрации в одной точке ощущения того, что Винченцо — живой, имеющий плоть и кровь, а не полупрозрачные структуры иллюзии, здесь, с ним, сейчас, именно в этот момент, — Хоррор потерял сам себя в отклике собственного тела на барабанщика. Его душило, он действительно сходил с ума. Ужасно резкий звук телефона раздался в ушах, силой возвращая в реальность. Мауро дернулся всем телом и резко разорвал поцелуй. Рикки машинально выпустил его от неожиданности и отстранился. Вин шарил рукой по полу в поисках упавшего телефона, перегнувшись через край дивана. Олсон все еще оставался в прежнем положении, нависая над ним, с эхом шока осознавая, что только что было. Если брать то, что было в ночь у Морроу, то это не идет даже на треть в сравнении с тем, что было сейчас, потому что тот лиловый сумрак так и оставался мутным сумраком, напоенным наркотиками. А это, со всей здравостью рассудка, было ярким, пробивающим чуть ли не на перманентную дрожь от избытка ощущаемого. - Да, что случилось? - Вин взял трубку, но по голосу было понятно, что он еще далек до осознания звонка. Ноты плыли, были будто без октав, какими-то никакими. Несуществующее существующее. По ту сторону канала передачи рявкнул громкий по натуре своей, мужской крик алкогольного зла. Разобрать было что-то сложно. Но проскакивали отборные маты. - Чувак, ты в своем уме?! - ошарашено воскликнул Мауро. Он полностью вернулся в реальность благодаря такой резкой атаке от пока неизвестного. Барабанщик посмотрел на экран смартфона. - Почти час ночи!... Его перебивал крик звонившего, не давая даже договорить. По всем признакам и манере звукоизвлечения голоса это был Эйджей Стортц, их технический специалист и в общем комбинированный в плане обязанностей человек в команде. - Слушай, да... - Винченцо пытался вставить хоть одно слово, но его не слышали, продолжая потоком слов на повышенных частотах что-то втолковывать. - Эй, я… Да послушай ты хоть немного!... Чего ты на меня орешь?... Да-к с Крисом и рассуждайте, зачем ты мне сейчас рассказываешь, какой я мудак? Эй, ты… Да хватит, чувак, протрезвей, а потом мне звони! Винни в ярости отбросил телефон куда-то под столик, возвращаясь обратно в практически лежачее положение и накрыл ладонями глаза. Он тяжело выдохнул. - Меня скоро сожгут на костре как вероотступника за то, что я ухожу из группы. Просто с ума сойти можно… Он на несколько мгновений задержал руки, закрывая лицо. Было видно, что он не знает, куда себя деть. То ли от неловкости, то ли от стыда, то ли от смущения за то, что буквально мгновение назад выпустил такую самозабвенную страсть. И непонятно, перед кем он испытывал теперешнюю неловкость больше — перед собой или Олсоном, который до сих пор был склонен над ним, неотрывно наблюдая. Но Вин все же убрал ладони. Момент встречи с Хоррором взглядами, первая секунда, когда понимаешь визави по блику на радужках в этой кромешной темноте, был самым волнительным. - Боже, что это только что было… - Мауро задал риторический вопрос, поднимая зрачки в потолок, мимо Ричарда. Он увидел то, что гитарист был ошеломлен, так же загнан в недоумение и стыд. Ему было просто невозможно смотреть на него после того, что только что было. Будто он был полностью раздет и стоял на оживленной улицы Нью-Йорка средь бела дня. - Не отводи взгляд. - сказал Хоррор, тем самым заставляя Вина посмотреть на него. Он хотел понять то, как отразилось произошедшее на барабанщике. Их взоры были неподвижно устремлены друг на друга, будто испытывая стойкость. И Винченцо не выдержал первый. Он слабо покачал головой и, приподнявшись к лицу Олсона, прикоснулся ладонью к его скуле, оставляя короткий поцелуй на его губах. - Давай закругляться, тебе бы поспать не мешало… - Мауро хотел было встать, но Рикки не пошевелился, тем самым препятствуя. Вин опять посмотрел на него с некой долей претензии. - Выпусти меня. Но Рик вновь не сделал ни единого движения. - Ты меня в заложниках решил держать? - не унимался барабанщик. - Нет, я просто понимаю, что если сейчас сделаю то, что ты просишь, все развалится. Завтрашнее утро будет другое, эта ночь будет другая, а я не хочу другого рассвета и другой темноты. Я хочу эту. - наконец сказал Ричард, с удивлением осознавая, что в целом смог сгенерировать в голове связное, четкое описание того, что чувствует. - С чего ты взял? - с удивлением спросил Мауро. - Потому что, отпусти я тебя, даже через десять минут будет уже совершенно по-другому. Ты уйдешь на кухню, или в душ, или в спальню, да куда угодно, а потом, когда будет возвращаться, — если вообще захочешь этого, — начнешь сомневаться, собираться с мыслями, все никак не решаясь зайти и опять увидеть меня. Разойдясь каждый в отдельное закрытое пространство, будем натянуто молчать. Преувеличенная тишина, которую будет страшно нарушить даже шумным дыханием. И вся ночь пройдет в такой напряженной черноте. А утром, встреться мы даже мельком взглядами, холода не избежать. Будем отворачиваться, говорить пресные фразы, соблюдать какие-то условности, которые ни тебе, ни мне не будут нужны. Только бы замять неловкость. И я в итоге уеду домой, даже не понимая, чем был сегодняшний день. А затем все по кругу, от самого начала. Будет утро, какое было у Джастина. Я больше не хочу переживать тот ужас, запивать это все алкоголем, а я буду это делать. И возненавижу себя за то, что отпустил тебя, когда ты попросил. И что мне, умирать дома, в одиночестве, от того, что опять меня тянет к тебе, но опять я не могу быть рядом? И так до блядской бесконечности? Мауро смотрел на гитариста широко открытыми глазами, с пугающим пониманием осознавая, что Рикки прав. Он прав настолько, что все сказанное им было принято безапелляционно. - Не хочу этого допускать. Не могу этого допустить. Но я сделаю все, что ты скажешь. Отпустить? Отпущу. Я не насильник. - Олсон смотрел на травянисто-чернеющие радужки Винни, ожидая ответа. Барабанщик опустился обратно на диван. Его взгляд был задумчивым. Он действительно глубоко понял то, что сказал Хоррор. И был серьезно поражен его словами. Рука Винченцо скользнула вверх по предплечью Рика, до плеча, к шее. Он прикоснулся пальцами к ровному овалу белого лица гитариста, всматриваясь в задымленные голубеющим полумраком черты. Хрустальные глаза, темные пряди волос, четкое эхо какой-то трагичности, которая была всегда в линиях улыбки, сомкнутых губах, в повороте головы. - Ложись. - тихо сказал Мауро. И его словам подчинились. Ричард опустился, положив голову в районе второй половины реберных рядов. Вин запустил пальцы в черную, переливающуюся агатом копну волос. Вторая, травмированная рука болела, но сие было таким посредственным, что обращать внимание на это даже не посчитали нужным. Отдаленный шлейф сигарет, терпкость, матовость парфюма Олсона была всюду. Дыхание того было ровным, размеренным. Свет больше не полз по стенам бледными, трясущимися руками вора мрака, ночь не рябила, а плавно стекала от потолка на пол. Рик впервые за долгое время уснул спокойным, трезвым сном.